— Странная она стала, – произнесла Пелагея однажды. – Всё время молится. Я даже не знаю, о чём она думает.
— Может быть, она просто богобоязненная, – пожала я плечами. – Что в этом плохого?
— Ничего, – вздохнула Пелагея. – Только молодая она, в самом соку, замуж надо, а она молится… Как бы к монастырю не готовилась, ох...
Больше о Лизавете мы не вспоминали. Некогда было о ней думать. Осень у подножия гор и осень в горах – две разные вещи. Везде была осень, а к нам пришла зима.
А зима в горах – это вам не зима в столице. Это нечто совершенно иное.
Снег огромными хлопьями завалил горы за считанные часы. Ветер выл, рвал воздух и заставлял всех сидеть по домам и кутаться в меха. Но внутри дома всегда было тепло и уютно. Горцы знали, как делать так, чтобы ветер и холод не проникали внутрь дома.
Гайдар, как и обещал, задарил меня подарками. Шубы, жилетки, варежки, шапочки и всё было из мягкого, тёплого и очень красивого меха.
— Ты похожа на горную царицу, – произнёс он, когда я впервые надела шубу и покрутилась. – Тебе идёт белый цвет.
— Я похожа на снежную королеву, – рассмеялась я. – Только без ледяного сердца.
— Твоё сердце такое же горячее, как и этот огонь, – прошептал он, целуя меня в лоб.
Зимой мы гуляли по заснеженному аулу, лепили снеговиков и играли в снежки, я один раз даже умудрилась попасть в Гайдара.
По вечерам мы сидели у камина, пили горячий чай и целовались. Мне казалось, что я попала в сказку. И даже Гайдарова ревность казалась мне теперь лишь забавным курьёзом.
Но в глубине души появилось и не проходило неясное предчувствие.
— Гайдар, – спросила его, когда мы сидели у камина. – Ты веришь в предчувствия?
— Нет, – ответил он. – Я верю в то, что вижу. А я вижу тебя, моя огненная любовь. И я знаю, что ты – моя судьба.
— А если у меня плохое предчувствие? – спросила серьёзно. – Если я чувствую, что произойдёт нечто плохое?
Он взял моё лицо в руки и посмотрел мне прямо в глаза.
— Тогда я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Ты моя.
— Ты всё время это говоришь, – улыбнулась ему.
— Потому что это истина.
Я закрыла глаза и позволила себе поверить ему.
Глава 39
* * *
— МАРЬЯ —
Аул гудел. Ещё бы, свадьба – это событие, ради которого здесь готовы были забыть все дрязги и старые распри.
Молодые Аслан и Зарина, были одной из тех пар, за которую радовался весь аул. Она очень красивая и скромная девушка с длинной чёрной косой, а он – лихой джигит, который однажды, говорят, в одиночку отбил табун лошадей у разбойников.
Свадьба была пышной, шумной и весёлой. Длилась она уже второй день, и веселье только набирало обороты.
Гайдар был щедр. Он одарил молодых всем, что могло пригодиться в хозяйстве. Подарил им ковры, расписную посуду и молодых баранов.
Жители аула тоже не остались в стороне, кто одаривал деньгами, кто домашней утварью, а кто просто добрым словом и благословением.
Я тоже решила не отставать, и подарила невесте красивый гребень для волос, который привезла из Пятигорска. Он был из слоновой кости, с тонкой резьбой, изображавшей виноградную лозу.
Зарина прослезилась и, обняв меня, прошептала:
— Спасибо, Марья-княжна. Он прекрасен.
Я улыбнулась. Мне было приятно, что мой жест был оценён.
— Носи на здоровье, милая. Пусть в твоей жизни будет как можно больше счастливых дней.
Веселье продолжалось до самого вечера. Танцевали, пели, пили, ели и много смеялись. Гайдар был рядом. Я ловила на себе его тёплые взгляды и чувствовала себя в полной безопасности.
Когда стемнело, все разошлись по домам. Молодых увели в их новое жилище, гости, уставшие от танцев и песен, начали расходиться. Гайдар поцеловал меня в лоб, когда мы остановились у моей двери.
— Ты сегодня была самой красивой, – произнёс он с улыбкой, но в голосе его я слышала усталость.
— Ты каждый день мне это говоришь, – прошептала я.
— Потому что так и есть, – ответил он. – Спи спокойно, моя огненная. До завтра.
Он ушёл, а я закрыла дверь. Казалось, что счастье никогда не кончится.
* * *
— ЛИЗА —
Я стояла у окна в своей комнате и смотрела на догорающие костры. Голоса стихали, а я всё продолжала смотреть на огни, и в моей душе было темно.
Всё это время я наблюдала за Марьей и князем. Как они смотрели друг на друга, как держались за руки и улыбались. И в каждой их улыбке я видела то, чего у меня никогда не было. И никогда не будет.
Я с ужасом поняла это.
И я знала, что то, что задумала, – это величайшее зло, страшная подлость и низость. Но я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось сделать Марье больно.
Сколько я жила в доме Зориных? Сколько лет я была тихой, незаметной, благодарной Лизаветой, которая не смела поднять глаза на приёмного отца?
Я видела, как он обожал свою родную дочь, а я всегда была для него обузой. А когда Марья уехала в Севастополь, он и вовсе забыл о моём существовании. Его письма всегда были только для неё. Он не спрашивал, как я, никогда не интересовался моей жизнью.
Я одна, всегда одна.
Но я думала, что здесь, в ауле, меня заметят. Думала, что смогу найти утешение в чьих-то объятиях, кто-то увидит во мне не только воспитанницу купца Зорина, но и женщину. Но нет. Я даже здесь была никем.
Зарема охотилась на Исмаила, и весь аул знал об этом. Другие девушки кокетничали с джигитами. А на меня никто не смотрел. Никто ни разу не улыбнулся мне, и не сказал ни одного тёплого слова.
Даже Пелагея и Никодим забыли, что я существую! Для всех я была просто «воспитанница». Предмет мебели, и не более того.
И тогда я поняла, что никогда не смогу найти такого мужчину, как Гайдар. Потому что у меня нет той жажды жизни, которая была у Марьи. У меня нет её наглости и дерзости. Я всегда была и буду скромной и тихой. И такой останусь. А мужчин такие, как я, не будоражат. Я не смогу затмить Марью, да уже и не хочу.
Хочу её уничтожить.
В одном романе, который я нашла в библиотеке Арсения Петровича, прочитала, как одна героиня лишила себя невинности предметом, чтобы её чистота не досталась врагу.
Мысль была безумной, но она зародилась в моём сознании и начала разрастаться и формироваться.
— Если я не могу быть счастливой, – прошептала в темноту, – то пусть никто не будет счастлив.
Если меня захотят проверить, то всё должно быть по-настоящему. Я взяла морковь, зажмурилась, прикусила губу до крови и, не давая себе опомниться, сделала это.
Боль была ужасной. Она пронзила меня, заставив закричать, но я зажала рот рукой. Кровь хлынула, оставляя тёмные пятна на моей сорочке. Но я не плакала, а заставляла себя терпеть.
Потом взяла курицу, которую зарезали для свадьбы и спрятала для своего дела.
Крови с курицы было много. Я набрала её в небольшой бутылёк, чтобы использовать на простынях князя.
Потом, придя в себя после первого шока, нанесла себе синяки на запястья и шею. Но этого было мало. Я ударилась о дверной косяк, чтобы синяки выглядели как следы борьбы.
Когда всё было готово, я внимательно посмотрела на себя в маленькое зеркальце. Мои глаза горели лихорадочным блеском. Я была бледна, как смерть. Но не испытывала ни капли сожаления. Наоборот, меня распирала холодная и злая решимость.
Я оделась и вышла из дома. Шёл красивый снег, но я не замечала красоты. В руках держала малый бурдюк с питьём, которое приготовила по рецепту, выведанный у одной из местных женщин. Она говорила, что этот отвар помогает мужчинам быстро заснуть, если их мучает бессонница.
Когда подошла к дому князя, моё сердце колотилось ужасно сильно, и я боялась, что у меня ничего не выйдет, что всё зря. Но отступать уже было поздно. И я постучалась.
Дверь распахнулась, и на пороге возник князь. Он был в рубахе и свободных штанах. Очень большой и страшный мужчина. И как Марья смеет дерзить ему? Он откровенно пугал меня.
