Одну половину получил Гнидин.
Он получил её через шесть лет очереди, будучи одиннадцатым в списке, и вселялся он двадцать шестого мая, и вселение это заняло весь день, потому что помогало полбригады.
Танька, которая спала на сундуке, получила свою комнату.
Ей было десять лет, и я видел, как она в этой комнате стояла посередине и не знала, что делать, потому что у неё никогда не было своей комнаты.
Гнидин в тот день не пил.
Он таскал вещи, командовал, орал на всех, и был он совершенно счастлив, и вечером сел на своё новое крыльцо и просидел там до темноты.
Вторую половину получил Тимофеев.
Точнее, его дочь с мужем — тот самый случай, ради которого главный инженер в октябре согласился на «ограниченную ресурсную базу» и сделал так, чтобы вопрос по дому решили в его пользу.
Ничего незаконного он не сделал.
Он просто оказался в нужном кабинете в нужную минуту, когда я сказал «мне не надо».
Я к этому дому подходил один раз.
Двадцать шестого, вечером, когда Гнидины уже вселились и когда во дворе стояли столы, а на столах — то, что положено на новоселье.
Меня позвали.
Я посидел час, выпил две рюмки, поздравил и ушёл, и Гнидин меня проводил до калитки.
— Петь.
— Ну.
— Спасибо тебе.
— Мне-то за что?
— За то, что не взял.
Выговорил он это совершенно прямо.
— Я знаю, что тебе предлагали. Мне Гаврилыч в марте проговорился. Ты отказался, и половина мне досталась.
— Иван Матвеич, я не для этого…
— А мне без разницы, для чего. Мне досталось.
Домой я шёл в одиннадцатом часу.
Было двадцать шестое мая, тепло, светло почти до одиннадцати, и по всему селу пахло черёмухой, потому что черёмуха в тот год зацвела поздно, в двадцатых числах.
Я шёл и подводил год.
Год был такой.
С первого июня восемьдесят третьего по двадцать шестое мая восемьдесят четвёртого я стал бригадиром первой комплексной бригады, кандидатом в члены партии, получил грамоту за уборку и оклад сто девяносто рублей.
Я дважды перенёс свадьбу и в итоге не женился.
Я написал приказ на человека, который меня учил работать в мастерской, и был при этом полностью прав.
Я отдал полдома человеку, который стоял в очереди шесть лет, и не имел этого в виду.
Я раздал по хозяйству пять слов, которых в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году не существует, и одно из них висит на фанерном щите в фойе клуба, а три стоят в отчётном докладе, который ушёл в район.
И я предложил восемнадцатилетнему парню осенью пойти на комбайн.
Мне двадцать три года.
Через три недели будет двадцать четыре.
У меня ничего не болит, кроме спины после двенадцати часов в кабине, и это болит хорошо. Я ем шесть раз в день. Я сплю по пять часов и высыпаюсь. Я в мае за две недели похудел на четыре килограмма и не заметил.
В той жизни мне в двадцать три года не было ничего этого.
В той жизни я в двадцать три года работал в этой же мастерской, ходил на танцы, женился на Тоньке через шесть лет и не помню про тот год вообще ничего.
А этот я буду помнить весь.
Каждый день — от первого июня, когда мать проветривала сундук, до двадцать шестого мая, когда Танька Гнидина стояла посередине своей комнаты.
Дома мать не спала.
Она сидела на крыльце — в мае она вечерами сидела на крыльце, — и, когда я подошёл, подвинулась.
Я сел рядом.
Было тихо, и от Кузнецовых слышно было гуся, который к маю восемьдесят четвёртого совершенно охамел и орал по ночам просто так.
— У Гнидиных гуляли?
— Гуляли.
— Танька-то рада?
— Рада.
Мать помолчала.
— Петь.
— Ну.
— Ты не жалеешь?
Я подумал.
Я подумал честно, минуты полторы, и мать за эти полторы минуты ни разу меня не поторопила.
— Нет.
— Ну и хорошо.
Она посидела ещё немного и встала.
— Завтра воскресенье. Ты бы съездил на кладбище. Мы с Радоницы не были.
— Съезжу.
— Я с тобой.
Она пошла в дом.
В дверях обернулась.
— И пироги надо поставить. А то у меня мука лежит с апреля.
Я остался на крыльце.
Было двадцать шестое мая тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, половина одиннадцатого вечера, светло.
Через год я буду сидеть на этом же крыльце и слушать по радио про ускорение социально-экономического развития.
Через три года у нас в хозяйстве появится хозрасчёт, и Зина будет считать по нему полгода, и ничего из этого не выйдет.
Через семь лет всё кончится.
Я всё это знаю совершенно точно, и я про это в тот вечер не думал ни секунды.
Я думал про то, что завтра надо на кладбище, что послезавтра остаётся досеять шестьсот гектаров, что у Пашки на агрегате надо проверить сошники, потому что он их вчера ставил сам.
И что в июне надо будет ставить косилки.
А потом будет сенокос, и на стану опять будет речка, и мы опять будем печь картошку, и мне будет двадцать четыре года.
Я докурил и пошёл спать.
Конец 2 тома. Том 3: https://author.today/work/648274
