— Какими судьбами, Сергей Федорович? — Ростопчин отмер первым.
Его тревожный взгляд скользнул по мне, глаза слегка потемнели, но затем он расслабился, увидев, что я в порядке.
— Да вот, справлялся о здоровье мадам Воронцовой, — хмыкнул Лебедев, весьма красноречиво смотря на собеседника. — А вы?
— Ольга Павловна— моя невеста, — отрезал тот.
— Поздравляю, — неуверенно отозвался профессор спустя длительное молчание. Новость требовала осмысления. — И желаю счастья.
— Всенепременно, всенепременно, — ласково улыбнулся Ростопчин и принялся теснить Лебедева из прихожей, всячески ускоряя его уход.
Когда за ним, наконец, захлопнулась дверь, я посмотрела на Александра и иронично изогнула брови.
— Невеста? Не припоминаю, чтобы вы просили моей руки.
В разговорах мы старались не касаться этого щекотливого момента. Что его обсуждать? Одно расстройство.
Ростопчин на миг замер. Его глаза вспыхнули, как от внутреннего толчка. Он не стал оправдываться, не стал отшучиваться — вместо этого шагнул ближе и… опустился на одно колено.
Сердце ударило где-то в горле. Я машинально отступила на шаг, едва не задев дверной косяк.
— Позвольте мне исправить эту оплошность, — сказал он низким, почти хриплым голосом. — Я получил ее согласие. Сегодня утром. Никаких преград, Оля. Никаких больше «но».
Из внутреннего кармана сюртука он достал маленькую, обтянутую бархатом коробочку, и раскрыл. Внутри на подушечке цвета вина лежало кольцо с тонким витым ободком и единственным камнем — крупным, прозрачным, с голубым отблеском. Аквамарин? Или сапфир, светлый, почти как слеза.
— Это принадлежало моей бабушке, — он поднял на меня глаза. — Я люблю вас. Я хочу прожить рядом с вами все, что мне отпущено. Составите ли вы мое счастье, Оля?
В груди что-то заплясало, обожгло изнутри, и в горле стало тесно. На мгновение я перестала дышать. Я сделала шаг и просто протянула руку.
— Это «да»? — выдохнул он.
— Это «да», — шепнула я.
Александр не стал вставать сразу. Он лишь наклонился вперед, взял мою ладонь обеими руками и коснулся ее губами. Так трепетно, что я едва не разрыдалась. А потом — надел кольцо. И оно село, как будто было выточено именно для меня.
Я не помню, как оказалась в его объятиях. Он прижал меня к себе так, будто хотел защитить от всего мира. А я позволила — впервые позволила — быть слабой. Быть женщиной, которую любят.
Но когда мы закончили целоваться, и восстановила сбившееся дыхание, я серьезно посмотрела на своего теперь уже жениха.
— Как вам удалось?
— Мы могли бы перейти на «ты», — шутливо нахмурился он. — А удалось просто. Маменька не пережила бы публичного скандала, для нее репутация Ростопчиных — превыше всего. Поэтому я ей пригрозил.
— Пригрозил?..
— Не горжусь совершенно, — Александр слегка помрачнел. — Но выбора она мне не оставила, а ждать годы я не хотел.
— Чем же вы... ты ей пригрозил?
Он скривился и отвернулся на секунду — жест непроизвольный, но очень человеческий. А затем снова посмотрел прямо.
— У нашей семьи есть немало скелетов в шкафу. Так что выбор у меня был. Не будет об этом больше, хорошо? Хотя бы не в такой день, — сказал он, беря мои руки в свои.
— Конечно, — согласилась я, решив, что однажды выпытаю, как ему удалось усмирить мадам Ростопчину.
Но пока я смотрела на него и чувствовала, как поднимается в груди нечто необъятное — не гордость, нет. Благодарность? Восхищение? Любовь?..
Я прижалась лбом к его щеке.
— Но я хочу долгую помолвку и ухаживания, — сказала с лукавством. — За три недели вы девушку под венец не отведете! — и шутливо хлопнула его по груди.
— Готов поспорить, что ты сдашься уже к августу, — с азартом подходил он.
— Еще посмотрим!
Эпилог
1885 год
— Срочная новость! — визжал на всю улицу мальчишка-разносчик, пробегая по набережной с охапкой свежих листков. — Высочайший указ! Сенсация! Женщины! Университеты!
Его звонкий голос эхом разносился по мостовой, перебивая звон колоколов. Я вцепилась в рукав Саши, с которым мы прогуливались по набережной.
— Купи у него номер!
Я начала пританцовывать на месте от нетерпения, пока муж забирал у мальчишки газету. Тот, не переставая выкрикивать заголовки, ловко сунул ему свежий номер. Александр развернул газету прямо на ходу, и мы остановились, чтобы прочесть.
— «Высочайшим повелением Его Императорского Величества Александра Николаевича, Императора Всероссийского, отныне установлено, что лицам женского пола дозволяется принимать участие во вступительных испытаниях при университетах Империи, и при успешном их прохождении быть зачисленными на обучение в равном праве с мужчинами…»
Я прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать совершенно безумную улыбку. Слухи о готовящемся указе ходили уже второй год, Варвара присылала из Петербурга весточки, что вскоре будет объявлено о том, чего мы все так долго ждали, но случалась то одна задержка, то другая проволочка, и дата вновь откладывалась.
И вот наконец все произошло сегодня, в ничем не примечательный четверг.
— Оля, ты так не улыбалась и на нашем венчании, — шутливо заметил муж, аккуратно сложив газету.
— Я была на грани обморока из-за духоты, — рассеянно отозвалась я. — И это твоя вина!
— Моя? — он вскинул брови в притворном изумлении. — Это ты говорила, что за три недели я не отведу тебя под венец, а в итоге венчались в самый разгар лета.
— Поэтому и вина твоя. Слишком хорошо ухаживал, — я рассмеялась и потянулась к газете: хотелось перечитать еще раз, убедиться своими глазами.
Жадно припав к огромной передовице, я скользила взглядом по строчкам. Неужто это случилось? И Александр II, который жил и здравствовал в 1885 году, действительно издал такой указ?
Кто бы мог представить семь лет назад...
— Меня пугает лихорадочный блеск в твоих глазах, — Саша покачал головой, когда я вернула ему газету, и протянул локоть, за который я взялась, и мы продолжили медленную прогулку вдоль реки. — Чего мне теперь ожидать? Запросишься к наперснице, чтобы наконец-то жить в одном городе?
Я повела плечом. В Москву мы перебрались вскоре после венчания. Профессор Лебедев не отказался от своих слов и действительно рекомендовал меня для преподавания на Высших курсах, открытых на частные пожертвования. Сперва я опасалась заговаривать об этом с мужем, думала, что он воспротивится покидать Петербург, но волнение оказалось напрасным. Саша был рад уехать.
Конфликт с матерью дорого ему обошелся, мадам Ростопчина из-под полы распускала гнусные слухи, жаловалась на неблагодарного сына любому, кто слушал. Сдавшись его давлению, дозволение на венчание она подписала, но сразу после принялась отыгрываться за каждый росчерк пера.
Да и история с князем Мещериным все же по нам ударила. Правду скрывали, а это являлось благодатной почвой для самых безумных домыслов и теорий. Перечислять их мне мерзко и по сей день. А его скоропалительная ссылка куда-то в глушь, на мелкую должность лишь добавила масла в огонь.
В общем, забрав, конечно же, Настасью и Мишу, мы сбежали в Москву. Тосковала я только по Варваре, но утешала себя письмами и визитами. На все лето сразу после окончания занятий мы уезжали к ним в загородное имение, старались навещать друг друга и среди года.
Жизнь в Москве была гораздо спокойнее, и мне это пришлось по душе. Я устроилась преподавать, Саша перевелся из одного ведомства в другое, а поскольку в Первопрестольной все было дешевле, мы смогли позволить себе снять небольшой дом. Не особняк, но и не квартира.
— Куда так заторопилась, Оля?
Погрузившись в воспоминания, я невольно ускорила шаг и даже не заметила. Когда крепко о чем-то задумывалась, возвращались старые привычки, еще из другого мира. Например, по-мужски быстро и широко ходить.
— Писать письмо княгине? — пребывавший в прекрасном расположении духа муж изволил нынче много шутить.
