И вот тут у неё вышла одна фраза — единственная за все три месяца, — и выговорила она её у печки, спиной ко мне, тем же голосом, каким говорила про краску на оградке.
— Ну и ладно.
И всё.
Двадцать второго декабря, в воскресенье, я вышел во двор.
Вышел я в четвёртом часу, уже в сумерках, — в декабре у нас темнеет в четыре, — и вышел я затем, чтоб посмотреть калитку.
Калитка не закрывалась с ноября.
Она провисла: осенью подмыло угловой столб, столб чуть накренился, и полотно стало задевать за порожек, и приходилось приподнимать.
Я её подтёсывал в июне восемьдесят четвёртого.
Подтёсывал я её тогда стамеской, вечером после Троицкой субботы, и она после этого закрывалась полтора года.
А теперь дело было не в этом.
Дело было в столбе и в верхней петле, которую надо было переставить сантиметра на полтора выше, и я это понял, простояв у калитки минут пять и подёргав её туда-сюда.
В сарае у меня лежали петли.
Лежали они в жестянке из-под конфет вместе с гвоздями, и я эту жестянку принёс, и нашёл подходящую, и стал отвинчивать старую.
Шурупы шли туго.
Я их отвинтил, снял петлю, приложил новую и наметил гвоздём.
Из дома пахло — мать пекла.
В окне горел свет, жёлтый, потому что лампочка на шестьдесят, и в этом свете было видно, как она ходит от печи к столу.
Я приложил петлю ещё раз.
Выходило, что косяк придётся подрубить: петля вставала, но полотно тогда било в верхний угол, и без топора тут было не обойтись.
Я пошёл в сарай за топором.
Конец
