Казачонок 1861. Том 8 (СИ) - Насоновский Сергей

— Все хорошо. Бажецук жива и в безопасности. Дома она, в родном ауле, у отца. Теперь ее уже никто не украдет.

Я даже моргнул: «Украдет?»

До этого мне как-то не приходило в голову задать вопрос, каким образом черкешенка вообще оказалась с Вороном. Потом подумал: ну да, а как иначе она могла бы стать «женой» Остапа, явно ж не нормальная там свадьба была, это и ежу понятно. Одно дело догадываться, другое — услышать такое прямо. Получается, Остап ее выкрал что ли? Как истинный горячий горец?

— Ее что, и впрямь украли?

Горец кивнул и пока я раздумывал, он пояснил:

— Да, плохие люди. А лихой казак по имени Остап Ворон её выкупил и освободил. Именно поэтому наш род в долгу перед ним.

Вот оно как. Выходило все наоборот. Не умыкнул Остап девку, а вытащил из беды.

Я покосился на дорожку у фонтана. Если Наташа сейчас появится и увидит, как я шепчусь с каким-то незнакомым горцем, выйдет не шибко хорошо.

— Давай чуть в сторонку отойдем, — тихо сказал я.

Мы отошли под липы, где народу было поменьше. Фонтан теперь журчал за спиной. Горец встал так, чтобы видеть и меня, и аллею.

— Я здесь потому, что хочу помочь Остапу, — сказал джигит. — Остап когда в горы ушел, то в направлении нашего аула продвигался. Хотел просить помощи, но не успел. Зашел в несколько чужих аулов за припасами, а там не те люди оказались. Недружественное племя, так сказать. Выдали его те нехорошие люди…

Я хмуро глядел на него и молчал.

Он это заметил и продолжил:

— А про тебя, Григорий, мне Бажецук рассказала. Потом я и сам начал собирать слухи. И скажу тебе, что все собранное только хорошее.

Я усмехнулся.

— Это смотря у кого спрашивать.

— Ни она, ни Остап тебе не родня. Но, насколько мне известно, есть у тебя с ними общий интерес. Поможешь ине спасти Остапа?

Слишком уж складно все это выходило. Подозрительно.

«Чужой город, незнакомый горец выходит прямо ко мне, называет имя Бажецук и тут же просит помочь Остапу Ворону. Не ловушка ли это…» — призадумался я.

— Как ты меня вообще нашел?

Он усмехнулся, на этот раз уже чуть живее.

— У меня везде хватает друзей, родичей, кунаков и просто хороших знакомых. Особенно на базарах. А ты, Григорий, как я уже понял, очень любишь и ярмарки, и базары… — горец подмигнул, усмехнувшись с намеком.

Я молча ждал, а он продолжил:

— Знаю, что пару недель назад ты приезжал в Ставрополь. Знаю и про Пятигорск. Как ты со своими казачатами за уважаемого человека, черкесского купца, заступился, когда там драка началась.

Тут уже я глянул на него внимательнее.

Этот сухощавый джигит не бахвалился. Просто выкладывал то, что успел про меня нарыть. А главное, говорил уверенно. Значит, к встрече подготовился. Вопрос в том, действительно сам это делал или за ним стоял кое-кто другой, с противоположными интересами на мой счет.

— Я Азамат из рода Даур, двоюродный брат Бажецук, — наконец-то решил представиться горец, видя, что меня не покидают сомнения.

Про Дауров я слыхал. Это знатный род из племени абадзехов. Ну как знатный, смотря с кем сравнивать... Абадзехи сами по себе уникальны тем, что настоящей знати у них давно не было. Это такие «демократические» горцы, у которых заправляли только дворяне — по-ихнему уорки. И выше тех дворян уже никого не было, ни царей, ни князей.

Я еще раз оглядел его с головы до ног.

— Даже если я соглашусь тебе помогать, Азамат, как именно мы с тобой сможем вытащить Остапа?

Горец чуть развел руками.

— Пока мне нужно только твое согласие. О подробностях скажу потом. Я сам еще не все выяснил.

Я кивнул, немного помолчал, потом добавил:

— На меня можешь рассчитывать. Но сразу говорю: только если спасение Остапа не будет сопряжено с абречеством.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился горец.

— Если твой план в итоге окажется нападением на жандармский конвой и убийством русских солдат, то я заранее отказываюсь. Своих я убивать не стану. И на разбой ради красивой цели тоже не пойду.

Азамат поморщился, но спорить не стал. Только коротко кивнул:

— Понял всё, Григорий, как тут не понять.

— Тогда и у меня к тебе вопрос. Если все-таки не получится вытащить Остапа, как мне самому встретиться и переговорить с Бажецук? Имеется у меня к ней один чрезвычайно важный вопрос...

— Думаю, о шашках вопрос твой? — усмехнулся Азамат, удивив меня своей проницательностью.

Особого смысла раскрываться не было, так что я ответил уклончиво:

— Может, о шашках, а может, и нет. Дело важное, но пока секретное.

— Всему свое время, Григорий. Давай сперва попробуем выручить Остапа. А потом я обещаю тебе помочь встретиться с Бажецук, — чуть склонил он голову.

Я кивнул Азамату и из-за его плеча издали заметил идущую в нашу сторону Наташу.

Она шла неторопливо, в легком светлом платье и милой шляпке, как раз выходя на нашу аллею со стороны фонтана. Но стоило ей увидеть меня рядом с горцем, как шаг у нее сразу сбился.

Видел, как она стушевалась, чуть замедлилась и, похоже, уже подумывала повернуть назад. Я тихо выругался про себя.

Не хватало только, чтобы она сейчас решила, будто я нарочно притащил на свидание какого-то подозрительного джигита. Или еще хуже — что я замешан в каких-то мутных делах с ним.

Я резко повернулся к горцу.

— Азамат, на сегодня все обсудили, а теперь меня ждут.

Он едва заметно усмехнулся.

— Вижу, — сказал он. — Не тревожься, Григорий. Когда время придет, я сам тебя найду.

— Добре, — кивнул я.

На том мы и разошлись. Азамат двинулся по аллее вдоль ровного ряда лип и скоро затерялся среди гуляющих.

А я поспешил догнать разворачивающуюся Наташу. Она к тому времени успела сделать несколько шагов в сторону, бросая на меня неуверенные взгляды. Кажется, сама толком не поняла, как ей теперь себя вести. Обиды в ее взгляде я, кстати, не заметил. Скорее уж смущение и настороженность.

— Наталья Алексеевна, — сказал я, подходя ближе и слегка поклонившись. — Прошу простить, что заставил вас ждать. Встретился случайный знакомый из Пятигорска, по торговым делам. Отвязаться сразу не вышло.

Она посмотрела на меня внимательно, потом улыбнулась.

— Я уж было подумала, что некстати здесь появилась, — сказала она. — Или что вы вовсе не меня дожидаетесь.

— Вас, Наталья, дожидался, — ответил я. — Только вас и никого больше.

Щеки у нее слегка зарумянились.

— Раз так, то я вас прощаю, — сказала она уже веселее. — Но только на сей раз.

— Сурово, — хмыкнул я, состроив максимально озабоченную мину. — Ну что ж. Благодарю вас, барышня.

Она тихо засмеялась, и напряжение, что висело между нами до этого, вмиг испарилось.

Мы пошли по аллее рядышком. Потом она сама, без лишнего жеманства, взяла меня под руку.

Вечерний сад был хорош. Фонтан шумел уже где-то позади. Дорожки почти не пылили. От лип тянуло свежей вечерней прохладой. Где-то в стороне играла музыка.

Поначалу мы говорили осторожно. Волнение было и у меня, и у Наташи. Но очень скоро разговор пошел сам собой.

Говорила в основном она. Начала рассказывать о непростой роли женщины в мире, где всем правят мужчины.

— Вот папенька, к примеру, человек добрый, — говорила она. — И все же даже он иной раз удивляется, когда я с ним спорю в некоторых вопросах. Словно мне положено думать только о нарядах да балах. А вот о книгах, законах или политике? Разве девушка не может об этом иметь своего мнения?

Я покосился на нее.

— И что же, часто спорите?

— Не так чтобы очень, — улыбнулась она. — Но иногда просто не могу удержаться. Особенно когда слышу, будто главное в девушке — это красота, умение играть на фортепьяно и все такое прочее…

— А вы, значит, не из таких?

Она посмотрела прямо перед собой и вздохнула.

— Хотелось бы надеяться, что нет.

Потом разговор перескочил на литературу и поэзию. Тут я окончательно понял, что проигрываю. Русскую классику в школе проходил, да только когда это было? А Наташа оказалась девицей и впрямь начитанной, да еще вдобавок и с собственными философскими рассуждениями по любому вопросу. Стало чуть полегче, когда упомянули Пушкина да Лермонтова. Их-то я уж никак не мог позабыть даже за долгие годы предыдущей жизни. Вспоминая Лермонтова, Наташа говорила, что в его стихах Кавказ иной раз чувствуется даже ярче, чем когда глядишь на него из окна. А относительно стихов Александра Сергеевича уверяла, что настоящая поэзия меняет человека не хуже, чем иной воспитатель.