Красный код (СИ) - Вязовский Алексей

Некогда думать. Только делать.

Я опустил руку в карман, надел кастет. Мощным ударом ноги в спину Гаврилова отправил того катиться вниз по лестнице и тут же, с разворота, зарядил «безымянному» в голову кастетом. Хруст, вскрик…

В углу зрения полыхнуло сразу гроздью:

Критический удар! Цель обездвижена… Внимание: атакован сотрудник Особого сектора… Объект получил урон… Достижение: '…

Я смёл эти строки в сторону, как паутину, не читая. Минута шла, летела, нового буста не будет. Внизу раздались крики, орал Гаврилов. К нему по лестнице катился окрававленный «сотрудник Особого сектора». Его шляпа летела вниз отдельно.

Куда дальше?!?

Вниз — нельзя. Внизу двор, машины, «воронок», отец, ещё чекисты. Внизу смерть.

Назад, в квартиру? Тупик. Мать, Лёвка, окна, явно не первый и не второй этажи. Крысоловка.

Значит — вверх, на крышу.

Я рванул наверх, через две ступени, через три, легко перепрыгивая по пол пролета. Ноги несли меня как на пружинах. С такими бустами бумеры-игроки будут счастливы, спасибо разрабам!

Мимо своей площадки, выше, выше — туда, где лестница упиралась в последний этаж и узкий пролёт к чердаку. Гулкий топот внизу, крики: «Стой! Стоять!», кто-то уже ломился следом. 49, 48…

Наверху — дверь на чердак. Низкая, дощатая, запертая на висячий замок с накладкой. Я не тормозя, с разбегу, всем корпусом впечатал в неё ногу — удар пришёлся рядом с замком, доски хрустнули, накладка вылетела с мясом, с гвоздями, дверь распахнулась внутрь, в темноту, пахнувшую пылью, голубиным помётом и морозом.

В глазах вспыхнуло:

Поздравляем! Вы достигли нового уровня! Иван. Уровень 2.

Некогда. Смахнул. Влетел в чердачную темень, перемахивая через балки, через какой-то хлам, на свет — впереди, в дальнем конце, серело слуховое окно, и за ним, в морозной мгле, лежала крыша.

43… 42…

Я вышиб раму плечом и вывалился наружу — на жестяной скат, под чёрное январское небо, в обжигающий ледяной воздух. Москва лежала внизу тёмной, спящей, в редких огнях. Ветер ударил в лицо, под ногами, заиндевелая, круто уходящая вниз, блестела в звёздном свете крыша. Все, тупик.

Глава 7

Я заметался по крыше.

Скат уходил вниз, к жестяному жёлобу, за ним — провал улицы, чёрный, глубокий, пять этажей пустоты. Я стоял на коньке, хватая ртом ледяной воздух, и мороз уже вцепился в голые руки, в лицо, полез под расстегнутый полушубок.

38… 37…

А сзади, из слухового окна чердака, уже лезли.

— Сто-о-ой! Стой, сука-а!

Сезин. Голос сорванный, злой. За ним — топот по чердаку, ещё двое или трое. Луч фонаря шарахнул по скату, по трубам, поймал меня, ослепил.

И тогда я увидел — не тупик. Через провал переулка, ниже метра на полтора, лежала соседняя крыша. Перепрыгну? А если разбежаться? Узкий переулок, метра три. Может, три с половиной.

С бустом — прыгну.

Я разбежался по коньку, по заиндевелой жести — «удвоенные» ноги держали, как кошачьи, — и прыгнул. Переулок распахнулся подо мной чёрной пропастью, ветер ударил в лицо, и время, растянутое бустом, дало мне прожить этот полёт весь, по сантиметру, — а потом жесть грохнула под подошвами, я упал на четвереньки, проехал по льду, зацепился за трубу. Живой.

Сзади заорали. Грохнул выстрел — первый. Пуля вжикнула где-то выше, с визгом срикошетила от кровли. Я не оглядывался. Вскочил и побежал по коньку, пригибаясь, а за спиной хлопало и вспыхивало: они лезли следом, они прыгали — кто-то из них тоже решился, я слышал грохот приземления, мат, топот. Сезин гнал их вперёд, как гончих.

Крыши Москвы стелились передо мной в звёздном свете — горбатые, обледенелые, в трубах, в голубятнях, соединённые в бесконечный лабиринт. Я бежал, прыгал через коньки, скатывался по скатам, тормозя каблуками о жёлоба. Пули свистели — они стреляли на бегу, не целясь, но их было много, и свист этот, тонкий, злой, каждый раз продирал до костей. Одна цокнула в трубу прямо перед лицом, брызнула кирпичной крошкой.

29… 28…

Очередной провал — переулок шире прежнего. Я прыгнул, долетел, покатился. Сзади — крик. Не мне: один из преследователей, прыгнув следом, не долетел или поскользнулся на кромке — короткий, страшный, обрывающийся вопль, потом глухой удар внизу. И тишина на секунду, и мат Сезина, и снова выстрелы, ещё злее.

Система вспыхнула гроздью:

Преследователь выбыл. Осталось: 3.

Достижение: '…

Внимание: уровень Риска повышен до…

Некогда! Смахнул, не читая. Плечом вперёд, через конек, вниз по скату, вверх по следующему.

И тут меня ударило.

В левое плечо — будто с размаху ткнули раскалённым ломом. Меня крутануло, ноги разъехались на льду, и я грохнулся на скат, поехал вниз, скребя ногтями по жести, зацепился за какой-то крюк. Боль пришла на полсекунды позже удара — вспыхнула, разлилась от плеча по всей левой стороне, горячая, мокрая. Подстрелили! Полное, сука, погружение! Меня подстрелили, по-настоящему, и болело реально. Все как обещал куратор, чтоб его…

В углу зрения тревожно замигало:

Здоровье: 7 → 5. Ранение: огнестрельное, левое плечо. Кровотечение: активно. Здоровье: 5 → 4…

Цифра таяла на глазах. Кровь уходила, и с ней уходили очки — те самые, в которые я вложил почти все трудодни. Я лежал на обледенелом скате, хватая воздух, и в глазах плыло.

Всё. Это конец. Заработал маме на имплант…

19… 18…

Буст догорал. А впереди — я видел, вывернув голову, — лежала последняя крыша этого квартала. Дальше дома обрывались: широкая улица, не переулок, а настоящая улица. Но до той крыши было далеко. Безнадёжно далеко для человека с дыркой в плече. Метров пять, если не все шесть.

Сзади скребли и топали. Ближе.

— Где он?

— Ищите!!

Надо справиться. Надо, Лёха, надо, вставай!

Я поднялся. Как — не знаю. Правой рукой оттолкнулся, левая висела, полушубок на плече набух тёмным. Разбег по коньку — каждый шаг отдавался в плечо белой вспышкой, — жёлоб, кромка,

8… 7…

Прыжок!

На последних цифрах буста тело выложило всё, что в нём оставалось удвоенного. Меня вынесло над улицей — гигантским, невозможным, нечеловеческим скачком, каким не прыгают даже в кино на фоне зеленого экрана. Подо мной проплыли фонарь, провода, сугробы, — я летел, и ветер выл в ушах, и на какую-то долю секунды мне стало всё равно, долечу или нет, до того это было огромно.

Долетел.

Жесть встретила меня грохотом, я вложился в перекат через правое плечо — левое взорвалось болью так, что в глазах побелело, — прокатился, врезался в дымоход и замер, обняв его правой рукой.

2… 1… Бонус «Буст» исчерпан.

И всё выключилось. Сила ушла из мышц разом, как вода из пробитого ведра. Осталось обычное, смертельно усталое, простреленное тело восемнадцати лет, дрожащее на морозе. Холод обжигал легкие, я сильно закашлялся.

А с той стороны улицы, на кромке оставленной мною крыши, бесновался Сезин.

— Сто-ой! Стоя-ать! Именем… — Он вскинул наган, щёлк. Ещё раз — щёлк. Сухо, пусто. Расстрелял всё. Он опустил руку и просто орал, срываясь, матом, весь чёрный на фоне неба.

И тут меня накрыло. Адреналин, кровопотеря, эйфория уцелевшего — не знаю, что это было, но я, лёжа за дымоходом, поднял правую руку и выставил ему через улицу средний палец. От души. С чувством.

А потом засмеялся. Хрипло, глупо, не в силах остановиться. Да это же непись! Искусственный персонаж, скрипт с наганом, набор данных — а я ему фак кажу через крышу, как живому, еще и ржу от адреналинового отката. Небось в капсуле меня трясет не по- детски…. И Сезин беснуется — как живой. Нет, ну какое же погружение, а! Какое погружение!

НКВДшник с той стороны дёрнулся от моего фака, как от пощёчины, развернулся и побежал к своему слуховому окну — понятно куда: вниз, через чердак, наперерез, по улице. Погоня не кончилась. Просто взяла паузу на пять этажей вниз, через улицу…