Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна

— Мадам, — мягко произнесла я, — я пришла заказать платье, но, кажется, мне стоит сначала заказать чаю для хозяйки.

Она вскинула голову. Глаза покраснели, тушь (или что они тут используют вместо неё) слегка размазалась по бледным щекам. Она узнала меня — Елизавета была её клиенткой с первого дня своего выхода.

— О, Елизавета Платоновна… Простите… Я… — она судорожно пыталась собрать бумаги со стола. — Дела… просто небольшое недомогание.

Я присела рядом, не дожидаясь приглашения. Окинула взглядом комнату: превосходные ткани, мастерски выполненные лекала, дорогая мебель. Но пыль на полках и отсутствие швей в соседней комнате говорили громче любых слов.

— Мадам Жюли, давайте без прелюдий. Я в этом бизнесе… Скажем так, я вижу симптомы. У вас пустой зал, долги по аренде и, судя по вашему лицу, отсутствие заказов на ближайший месяц. Что случилось? Что пошло не так?

Женщина шмыгнула носом, поражённая моей прямотой. Видимо, прежняя Лиза так не разговаривала.

— Графиня Бельская… — прошептала модистка. — Она заказала платье к последнему балу. Я работала три недели, выписала кружево из Брюсселя. А на балу… она порвала подол. А на следующий день, когда я отказалась признать свою вину, во всеуслышание заявила, что моя работа — «дешёвка, которая разваливается на ходу». Теперь вот уже пару месяцев ко мне никто не идет. Все боятся гнева графини и её длинного языка. Это конец, Лизавета Платоновна. Через неделю здесь будет лавка старьевщика.

Я улыбнулась. Это был классический кейс черного пиара. Графиня — лидер мнений, модистка — жертва хейта. Нужно было просто перевернуть доску.

— Значит так, Жюли. Вы сейчас вытираете слёзы и слушаете внимательно. У меня есть газета. У вас есть талант и, я уверена, то самое «испорченное» платье Бельской. Оно ведь у вас?

— Да… она прислала его назад с лакеем, отказавшись платить, — Жюли вытащила из кучи тряпок изумительное творение из пудрового атласа с разорванным боком.

Я осмотрела разрыв. Опытный глаз видел: это не нитки разошлись. Ткань была вспорота чем-то острым — кольцом или кинжалом. Умышленно. Значит, графиня не так уж и богата или чувствует возбуждение и азарт в момент, когда хоть немного играет в жизнь…

— О-о, это не небрежность, это диверсия, — констатировала я. — Жюли, вы хотите не просто выжить, а стать самой желанной модисткой сезона?

— Я… я не понимаю.

— Слушайте. Мы сделаем следующее. В завтрашнем номере «Светского Петербурга» выйдет статья. Но не о ваших платьях. А о «Загадке разорванного атласа». Мы напишем, что платье графини было настолько великолепно, что вызвало приступ черной зависти у её главной конкурентки, назовем ее Икс. И что эта дама, не выдержав сравнения, умышленно повредила наряд во время мазурки.

Жюли смотрела на меня, открыв рот.

— Но… это же ложь?

— Это интерпретация событий, дорогая. Мы сделаем акцент на том, что ваше мастерство настолько высоко, что платья от мадам Жюли становятся причиной светских дуэлей и интриг. Мы назовем этот стиль «Опасная роскошь». Я пришлю к вам своего брата Коко, якобы для пошива шарфа, и он пустит слух в клубах, что у Бельской есть завистница. И никто не знает, почему между ними такая ненависть. То ли она любовница ее супруга, то ли сама не смогла заказать наряд у у вас, поскольку шили вы для Бельской саморучно и не могли отвлечься на второе платье.

Я встала и подошла к зеркалу.

— А завтра вечером я поеду в театр в вашем лучшем платье. И Софья тоже. Мы будем живой рекламой. В газете же появится купон — «Только для тех, кто не боится зависти». Бесплатная консультация от мадам Жюли по созданию «неповторимого образа». Мы превратим ваш скандал в элитарность.

Модистка смотрела на меня так, будто я только что превратила воду в вино. Она вдруг выпрямилась.

— Сколько вы хотите за это, Елизавета Платоновна?

— Пятьдесят процентов от прибыли с новых заказов в течение месяца, — отрезала я. — И два платья для меня и Софьи прямо сейчас. Бесплатно. Нам нужно выглядеть сногсшибательно для первого выхода нашего обновленного издания.

Когда мы вышли из ателье, Софья, всё это время подслушивавшая за занавеской, выглядела так, будто её ударило током.

— Лиза… ты… ты же просто выдумала историю с завистницей!

— Соня, запомни: факты — это скучно. Люди покупают не платье, они покупают историю, статус и желание быть лучше соседа. Бельская хотела уничтожить Жюли? Отлично, она просто подарила нам инфоповод. Теперь полгорода захочет проверить, действительно ли эти платья так хороши, что из-за них рвут атлас.

Я села в карету, чувствуя прилив адреналина. Первый кейс был запущен. Теперь оставалось только надеяться, что Коко не завалит свою партию «отдела сбора и распространения слухов».

— Домой, — велела я кучеру. — Завтра у нас великий день. Мы начинаем печатать правду, которая выгодна нам.

В глубине души я знала: Столпянский будет в ярости, когда поймет, что его «птичка» вместо того, чтобы вить гнездо, начала строить медиаимперию. Хорошо, что он не интересуется газетой. А новость в колонке мы представим как заказную. И денег, что отец выделил мне на платье, вполне хватит, чтобы ее заказать. Комар носу не подточит – все будет шито и крыто. В общем, как всегда!

Пока женщины были лишь украшением гостиных и не подозревали, что каждая из них может быть главной героиней. Я же собиралась стать режиссером этого Шапито!

Глава 8.

С чего я начала свою деятельность, так это с официального объявления войны высокопарному слогу и дворянской скуке. Если продолжать выпускать «Светский Петербург» в том виде, в каком его лелеял папенька, то к январю на его страницах можно будет разве что выращивать мох или заворачивать в них селедку на Сенном рынке.

Утро моего первого рабочего дня выдалось на редкость паскудным: мелкая морось сеялась с серого неба, превращая петербургский гранит в каток, а мои мысли — в колючий комок из дедлайнов и стратегий. За завтраком атмосфера напоминала поминки. Софья демонстративно громко размешивала сахар в чашке, а Коко, мой бесценный «отдел полевых исследований», пытался разлепить веки после очередного ночного рейда по злачным местам.

— Папенька, — я отставила в сторону нетронутую кашу, которая надоела за моё короткое пребывание здесь до чертиков. — С сегодняшнего номера я забираю себе две полосы. Ту, что с «Некрологами и Постной пищей», и ту, где вы печатаете переводы сонетов Ронсара.

Платон Сергеевич, собиравшийся откусить кусок калача, замер. Калач сиротливо повис в воздухе.

— Лизанька, душа моя… Но некрологи — это же костяк газеты! Это стабильность! А сонеты… это же изящество, это дух просвещения! Кто мы без Ронсара?

— Мы без пяти минут банкроты, папа, — отрезала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не как приговор, а как руководство к действию. — Ронсар не платит по счетам Столпянского. А некрологи… ну, те, кому они посвящены, всё равно их не купят. Мне нужны эти полосы под «Письма благодарных читателей» и «Городские происшествия».

— Но у нас нет писем читателей, — подала голос Софья, прищурившись. — Нам пишут только с жалобами на опечатки в церковном календаре.

— Будут, Сонечка. Будут таки-ие письма, что Петербург начнёт скупать тираж еще до того, как краска высохнет!

Я не стала уточнять, что «читателей» я буду генерировать сама, сидя по ночам в библиотеке с гусиным пером наперевес. В моём веке это называлось нативной рекламой и созданием управляемого инфоповода. Здесь же это выглядело как форменное безумие. Но у меня не было времени на объяснение теории коммуникаций.

Через час я уже входила в здание типографии. Естественно, с Софьей. Запах свинца, подогретого масла и старой бумаги ударил в нос, вызвав странный прилив энергии: так пахнет настоящий бизнес, без вай-фая, но со вкусом крови и пота. Семь типичных представителей печатного дела середины XIX века — мужики в засаленных фартуках, с черными от графита руками смотрели на меня, как на экзотическую птицу, случайно залетевшую в кузницу.