Чужие степи — часть девятая
Глава 1
Прошло ёще тридцать минут. Мы замерли в полной неподвижности, вцепившись взглядами в тот узкий проход между обрывистыми берегами, что виднелся в просвете между ветвями. Лунный свет колыхался на воде, превращая её в подвижную чешую из серебра и чернильной тени.
И вот в этом просвете, в «воротах», появилось что-то более тёмное, чем ночь. Пятно. Оно медленно росло, обретая форму. Сперва показался силуэт катера — низкий, приземистый, с угловатой рубкой. За ним, на буксире, выплывала более массивная, расплывчатая громада баржи. И почти сразу донёсся звук — натужное, тяжёлое урчание дизеля, которому приходилось тянуть груз против течения.
План был прост. Дождемся пока они начнут входить в самое узкое место «ворот», где течение поджимало их к нашему берегу. Тогда наш катер, с зажжёнными ходовыми огнями и «немцами» на палубе, выйдет им навстречу. Ночь была светлой, луны и отсвета от рубки хватило бы, чтобы с тридцати метров опознать форму и силуэт «своего» судна. Главное — подойти как можно ближе. Желательно вплотную. И тогда — резкий манёвр, гранаты, абордаж. Катер нужно было взять живьём. Баржу можно и потопить, пустив ко дну и танк с пушками. Хотя очень хотелось заполучить и это железо целым.
Расчёт строился на внезапности и наглости. Но риск зашкаливал, это понимали все. Особенно рисковали те двое на палубе — Валера и его напарник, щеголявшие в выстиранной немецкой форме. Олег, проверяя их перед выдвижением, говорил им сухо и без прикрас: «Как почуете, что провал, — сразу на палубу. Не геройствуйте. Ваша задача — чтобы они сходу не открыли огонь. Остальное — наше дело».
Я видел, как Валера, стоя у борта, нервно трогает затвор своего МП-40. Его напарник, угрюмый детина по кличке Борщ, просто сидел на ящике, глядя куда-то в воду.
— Пора, — беззвучно выдохнул Олег, стоявший рядом со мной.
Я кивнул. Он жестом приказал Коряге в рубке заводить мотор. Потом дал короткую команду в рацию миномётчикам и снайперам на берегах: «Ждать сигнала. Первыми не стрелять».
Катер, содрогнувшись, ожил. Глухое урчание наших дизелей, к счастью, терялось в общем рокоте, доносившемся со стороны реки. Мы медленно, словно нехотя, выползли из бухточки и вышли на чистую воду, держась всё ещё в тени высокого берега. Олег сделал знак. На корме и на носу щёлкнули, зажглись тусклые ходовые огни — два зелёных, как положено.
Я, спрятавшись за рубкой, перевёл дыхание, чувствуя, как холодный металл приклада МП-40 прилипает к ладони. ВАЛ я оставил в рюкзаке, тишина здесь ни к чему, а патронов на него мало.
Сближение было обманчиво мирным. Немецкий катер, увидев зелёные огни, действительно сбавил ход, и даже на мгновение из его рубки мелькнул луч сигнального фонаря — короткая вспышка, запрос «свой-чужой». Наши «немцы» на палубе замерли, Валера неуверенно махнул рукой в ответ.
И в этот миг всё рухнуло. С немецкого катера раздалась не команда, а резкая, отрывистая очередь. Пули с визгом ударили в воду перед нашим носом, а следующая длинная очередь прошила борт, звонко задев металл. Они раскусили обман или просто перестраховались — неважно. План на тихий абордаж рухнул.
— Всем вниз! — закричал Олег, но его голос потонул в грохоте начавшейся стрельбы.
Нас спасли снайперы на берегах. Почти сразу, как только блеснули вспышки из немецкой пушки, ее расчет умер. Следом взорвалось стекло рубки. Катер дрогнул, потеряв управление, и его начало разворачивать течением.
С нашего судна открыли шквальный огонь. Семеныч, припав к пулемёту, стрелял длинными очередями. Пушка на носу нашего катера молчала, дабы случайно не потопить объект.
Но основная охрана была на барже. Оттуда уже во всю строчили из атвоматов, а с носа баржи ударил крупнокалиберный пулемёт, пуская над нашими головами свинцовый ливень. Мы прижались к бортам, укрываясь за щитами. Миномётчики с берега открыли огонь. Первые мины легли с недолётом, подняв фонтаны воды перед баржей. Второй залп — и одна мина разорвалась прямо на палубе, осветив на мгновение жуткой вспышкой танк и мечущиеся фигуры.
Немецкий катер, потерявший ход, дрейфовал прямо на нас. Расстояние стремительно сокращалось. Видно было, как на его палубе, среди трупов и раненых, копошатся ещё живые, пытаясь дотянуться до оружия.
— На абордаж! — проревел Олег, и его крик подхватили другие.
В тот момент, когда борта с глухим, скрежещущим ударом сошлись, наша абордажная группа — восемь человек во главе с Олегом — с рёвом перекинулась на вражескую палубу.
Я оставался на нашем катере, прикрывая их огнём и пытаясь хоть как-то контролировать хаос. Катера, сцепившись бортами, крутились на течении, баржа позади всё ещё стреляла, а мины с берега теперь рвались уже опасно близко и к нам.
Закончилось все внезапно, как будто кто-то выключил звук. Один миг — грохот, визг пуль, крики, взрывы. Следующий — тишина, нарушаемая только треском огня где-то на барже и плеском воды о борт катера.
Я поднял голову из-за укрытия, и осмотрелся.
Наш катер визуально был почти цел. Стекла в рубке побило, да палуба в гильзах вся. Семеныч у своего пулемёта перезаряжал ленту, Валера прятался за пушечной турелью, а вот напарник его лежал ничком, и что-то мне подсказывало что он мертв.
Обстановка на немецкой посудине была гораздо кровавее. Немцы лежали у рубки, у бортов. Но среди серо-зелёных форм выделялись и наши.
Один возле дверей в рубку, чуть дальше, у пушки, скорчились ещё двое наших абордажников.
Мой взгляд переметнулся с захваченного катера на баржу. Она была похожа на раненого зверя — огромная, тёмная, беспомощная. Медленно, под действием течения и ветра, баржа разворачивалась дрейфуя вниз по реке. Лунный свет, пробиваясь сквозь клубы дыма, выхватывал жуткие детали.
Борта баржи, прежде почти вертикальные, теперь имели неестественный наклон. Она сильно осела на правый борт, так, что палуба почти уходила в черную воду под углом. У ватерлинии, зияли две, нет, три пробоины от миномётных мин — рваные, с загнутыми внутрь лепестками металла. Из них, шипя, вырывались пузыри воздуха — баржа пила воду, и пила жадно.
На самой палубе царил хаос. Одна из пушек, та, что стояла ближе к правому борту, свалилась с лафета и теперь упиралась стволом в борт. Вторая ещё держалась, но вокруг неё валялись разбросанные взрывом ящики и тёмные, неподвижные фигуры. Танк казался невредимым, но стоял криво, уткнувшись гусеницей в груду обломков. Рядом с его башней тлело что-то — тряпки, брезент, — отбрасывая неровные, прыгающие тени на рваную сталь.
«Тонет, — холодно констатировал я про себя. — Танк и пушки мы уже не получим».
Но Коряга, высунувшись из разбитой рубки и зажимая окровавленное плечо свободной рукой, закричал хрипло:
— Сейчас подтолкнём к мели!
Не долго думая, он схватился за штурвал, зачем-то дал резкий, короткий гудок, и рванул наш катер вперёд, прямо на кренящуюся громадину.
Это не была буксировка в классическом понимании. Это был отчаянный, грубый таранный толчок. Коряга разогнал катер на коротком расстоянии, уперев его крепкий нос в правый борт баржи. Катер вздрогнул всем корпусом, я едва удержался на ногах. Дизели взревели на пределе, из трубы повалил чёрный, едкий дым. Мы уперлись в баржу и, скрежеща бортами, начали медленно разворачивать её, толкая носом в сторону ближайшей отмели — песчаной косы, видневшейся метрах в пятидесяти.
Казалось, что баржа сопротивляется, как живая. Её огромная, наливающаяся водой масса не хотела поддаваться. Наш катер кренился под нагрузкой, его корма глубоко зарывалась в воду, винты с воем взбивали пену.
И баржа поддалась. Медленно, неохотно, её нос начал поворачиваться. Ещё один рывок — и киль с глухим, долгим скрежетом чиркнул по дну. Ещё один — и нос баржи с силой врезался в отмель, зарывшись в песок. Катер, освободившись, отпрыгнул назад, его двигатели сбавили обороты с облегчённым вздохом.
