Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ) - Панарин Антон

Измождённо выдохнув, я рухнул на колени. Печать на предплечье горела четырьмя чёрными лучами, и четвёртый пульсировал ярко и настойчиво, напоминая о цене, которую я заплатил. Пять лучей до конца. Пять шагов до точки, за которой я перестану быть собой. Кровь текла из носа, из ушей, и мир вокруг расплывался тошнотворной мутью.

Эмир подбежал и подхватил меня под руку. От авантюриста пахло потом, кровью и верблюжьей шерстью. Ифритский клинок на его поясе остывал, металл потрескивал, как печка после долгой топки.

– Живой? – рявкнул Эмир, заглядывая мне в лицо.

– Условно, – прохрипел я, силясь проморгаться и осмотреться.

– Условно живой – это лучше, чем безусловно мёртвый, – авантюрист усмехнулся, и в улыбке его сверкнул золотой зуб, которого раньше не было. Видимо, на пути из Порт‑Каракума пришлось по какой‑то причине разориться на услуги цирюльника.

Рагнар кособоко привалился к туше мёртвого верблюда. Железная рука, ещё недавно совсем новенькая и блестящая, свисала вдоль тела: механизм запястья заклинило, и пальцы не двигались. Капитан был бледен до синевы, и веки его подрагивали, как у человека, который борется с подступающей обморочной слабостью.

Гелиос стоял над телом Константина. Меч был опущен, серебристый свет на клинке погас. Паладин смотрел на мёртвое лицо учителя, и выражение его собственного лица было таким, что я отвернулся. Есть вещи, которых посторонним лучше и вовсе не видеть.

Кашкай лежал на сером песке и смотрел в небо. Губы шамана шевелились, и на лице его медленно, как рассвет за тучами, проступала улыбка. Слабая, измученная, но знакомая и искренняя.

– Духи, – прошептал он. – Духи снова говорят. Тихо, еле слышно, как через толстую стену. Но говорят.

– Что говорят? – С трудом подпершись собственными ногами, я сделал пару неверных шагов и опустился рядом с ним.

– Говорят, что ты придурок, – Кашкай улыбнулся шире. – Они все с этим согласны.

Сульфур сидел на камне и разглядывал свежую рану на плече, из которой сочилась кровь. А вот чужой кровью он был залит с головы и до самых босых ног. Он посмотрел на меня и открыл рот, набирая воздуха для тирады, которую я уже мысленно озвучивал вместе с ним.

– Великий Сульфур, – провозгласил лучник, – нарекает это место Полем Победы Сульфура.

– Нарекай, – буркнул Рагнар от верблюжьей туши. – Только потом поможешь мне с перевязкой, великий полководец.

Я огляделся. Из так вовремя подоспевших на выручку кочевников Эмира около двадцати были убиты или тяжело ранены. Все пятеро из нашего отряда получили новые ранения поверх старых. Ещё двое из ребят Барсы погибли в бою; теперь пират стоял на коленях рядом с телами, сжимая кулаки, и огромные плечи его тряслись.

Мы победили. Но победа выглядела так, что праздновать не хотелось.

Эмир подошёл к крейсеру, который всё ещё висел над серым песком, гудя кристаллами Ветра. Десантный люк был открыт, верёвки свисали, и на палубе не было ни души. Общими усилиями мы всё‑таки справились со всем экипажем.

– Вот это я понимаю, трофей, – авантюрист присвистнул, задирая голову. – Имперский крейсер класса «Карающий». Знаешь, сколько он стоит, Александр?

– Знаю, – ответил я. – Он стоит жизни двадцати кочевников, двух пиратов и здоровья всех остальных.

Эмир помрачнел.

– Да, – согласился он тихо. – Это тоже правда.

Печать на плече перестала болезненно гореть, но по‑прежнему тлела четырьмя чёрными лучами, и жар от них добирался до сердца.

И такое, оказывается, бывает в жизни. Бывший менеджер среднего звена только что пережил сражение, которое вошло бы в летопись Мёртвых Земель, если бы кто‑нибудь вёл здесь летописи. Вокруг тела, кровь и разрушения. Учитель убит учеником. Паладины оказались демонологами. Мир продолжает переворачиваться с ног на голову, и дно, которое, казалось, уже достигнуто, оказывается промежуточной площадкой.

Но мы по‑прежнему были живы. Побитые, изувеченные, потерявшие людей и иллюзии, но живы. И теперь у нас был крейсер, были союзники. А главное – у нас есть цель.

Где‑то впереди, в сердце Пустыни, стоит машина, которую нужно остановить.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка посмотрела вокруг. Чёрные глазки‑бусинки обежали горизонт и остановились на мне.

– Кули? – пискнула акула.

– Согласен, – ответил я. – Я тоже рад, что ты в этой передряге уцелела.

Я встал. Отряхнул песок с куртки. Посмотрел на горизонт, за которым пряталась машина, пожиравшая мир.

Пора было идти дальше.

Эмир обвёл взглядом поле боя, и на загорелом лице его промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее задумчивость, что для Эмира из Стамбула было примерно так же нетипично, как для Сульфура промолчать дольше минуты.

– Когда до нас дошли вести про бой в Порт‑Каракуме, я уже был в гостях у племени Красного Скорпиона, – заговорил он, присаживаясь на опрокинутый ящик от паладинского снаряжения. Обрубок левой кисти, перетянутый кожаным чехлом, лежал на колене. – Караван с сушёной рыбой и алхимическими ингредиентами дотащился до Астрахани, контракт выполнен, золото получено. Скука вернулась, как верная жена, от которой сбежал на войну. И тут прилетает курьер из Порт‑Каракума. Весь в копоти, на полудохлом верблюде, с единственной новостью: пять имперских крейсеров уничтожили вольный город.

Эмир помолчал, глядя на песок, пропитанный кровью.

– Я понял, что пришло время, Александр. Не завтра, не через месяц – прямо сейчас. Империя добралась до Порт‑Каракума, до места, которое считалось неприкосновенным. Если они решились на такое, значит, больше нет безопасных гаваней. Ни для пиратов, ни для кочевников, ни для кого в этом мире. Я обратился к вождям племён, к братьям по оружию, которые задолжали мне услуги, и к тем, кому не нужна была причина, кроме одной: пора бороться за свободу. Всего за четыре дня набралось семьдесят клинков. Могло бы и больше, если бы я не торопился.

– Спасибо, – произнёс я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось бы. – Без вас мы бы не выстояли.

Эмир отмахнулся здоровой рукой.

– Благодарности потом. Сейчас у тебя проблемы посерьёзнее.

Он кивнул куда‑то за мою спину, и я обернулся.

Гелиос, ещё недавно стоявший на своих двоих с отрешённым и скорбным видом, теперь лежал на сером песке в трёх шагах от тела Константина. Паладин распластался на спине, раскинув руки, и вокруг расползалась свежая тёмно‑красная лужа. Кровь текла отовсюду: из четырёх борозд на правом боку, из рассечённого бедра, из порезов на предплечье, из раны на животе, которую я раньше не замечал.

Грудь его поднималась и опускалась рывками, неровно и мелко, как у рыбы, выброшенной на берег. Белые волосы слиплись от крови и блеклой пыли, а лицо его, обычно просто бледное, стало совсем восковым, как оплывшая свеча. Шрамы на этом фоне казались не частью живого человека, а трещинами на фарфоровой маске, которую вот‑вот разобьют.

Я бросился к нему. Колено прострелило болью, нога гудела при каждом шаге, но я добежал, рухнул рядом на колени и приподнял ему голову.

– Гелиос!

Глаза паладина были открыты. Мутные, подёрнутые плёнкой, но пока живые. Зрачки нашли моё лицо и на секунду сфокусировались.

– Ветров, – голос его был еле слышен, каждое слово давалось с усилием, от которого жилы на шее вздувались под окровавленной кожей. – Подожди. Дай сказать.

– Молчи. Береги силы.

– Не командуй мне, демонолог, – он дёрнул уголком рта, и получилась пародия на улыбку, горькая и кривая, залитая кровью из рассечённой губы. – Выслушай.

Гелиос закашлялся. Кашель был мокрым, булькающим, и на губах выступила розоватая пена, от которой у меня похолодело внутри. Кровь в лёгких. Тот самый звук, который я слышал, когда умирала Марта; он означал, что времени осталось мало.

– Для меня было честью, – паладин произнёс это раздельно, вкладывая в каждый слог остатки воли, – сражаться плечом к плечу с тобой, Ветров. Я сожалею о каждом разе, когда называл твои поступки богомерзкими. И обо всём, что делал до того, как понял, на чьей стороне правда.