Некрофобия: Пробуждение мертвых (ЛП) - Хэмлин Джек

Рикки некоторое время ничего не говорила, поэтому я спросил. "Что ты думаешь?" спросил я ее. Наверное, я надеялась, что ее женская интуиция подскажет мне, что беспокоиться не о чем.

"Я думаю, что это может произойти в любом случае", - сказала она.

"Ну, ты бодра".

"Что ты хочешь, чтобы я сказала, Стив? Ты хочешь, чтобы я солгала тебе?" Она посмотрела на меня, а затем отвернулась. "Я просто знаю не больше, чем ты. Все, что мы можем сделать, это надеяться, надеяться, что дезинфекция позаботилась об этом. Кажется, он в порядке. Мне это нравится. Думаю, если через двадцать четыре часа он все еще будет в порядке, у нас будет повод для оптимизма. Если через сорок восемь ничего не будет, тогда я подумаю, что это просто не помогло, и у нас у всех будет повод для благодарности. Даже у тебя, Стив".

Последнее, конечно же, было колкостью в адрес моего неверия. Рикки верила в Бога, и я никогда не пытался отговорить ее от этого. Со мной вера давалась тяжело. Я видел слишком много уродливого дерьма в своей жизни. В мире было столько страданий и зла, что мысль о том, что все это было частью Божьего плана, казалась смехотворной. Еще больше меня раздражали игры власти, жадность и сексуальные злоупотребления в организованной религии. От этого меня тошнило. Когда я соединил все это с миллионами людей, погибших во имя высшей силы, веры не осталось. Колодец пересох.

Я подумал, что, если Дэвис выкарабкается, я смогу думать по-другому.

Я просто не верил в это, пока это не случилось. Наверное, я был твердолобым реалистом, и у меня не было терпения на невидимый мир, на то, что нельзя увидеть, понюхать, услышать, попробовать на вкус или потрогать. Может быть, я был пессимистичным идиотом. А может быть, я был единственным разумным.

Я следил за Дэвисом.

Он казался в порядке. Я продолжал пытаться обрести веру, я продолжал обращаться своим разумом к чему-то большему и всемогущему. Я молился. Я надеялся. Я отчаивался. Мне было горько. Я смирился. В глубине моего сознания крутился страх. Холодный, неудержимый страх. Я боролся с ним на каждом шагу. Я не хотел подчиняться ему... но я не мог изгнать его полностью. Он преследовал меня, как я подозреваю, он преследовал всех нас в тот день. Я очень волновалась за Дэвиса. Вам когда-нибудь приходилось иметь дело с больным ребенком? И я не говорю о вспышке гриппа, простуде или сломанной ноге. Я говорю об угрозе для жизни. Это случилось с нами за год до того, как мое гвардейское подразделение было активировано и отправлено в Ирак. Пол сильно заболел и попал в больницу на месяц. Это был очень долгий месяц. Он был не в себе, потел и дрожал, но в основном спал. Ему поставили диагноз - тяжелая бактериальная инфекция желудка, которая распространилась по всей его системе. Она попала в мозг, и у него начались конвульсии и припадки. Они накачали его таким количеством лекарств, что он едва просыпался день за днем. Они кормили его внутривенно. К концу второй недели ему стало лучше. Потом ему стало хуже. Потом ему стало лучше. Потом ему снова стало хуже. Это было похоже на прыгающий мяч, и взлеты и падения почти уничтожили нас.

Наконец, его состояние резко улучшилось.

Через неделю он как будто никогда не болел.

Три месяца спустя это было похоже на один из тех ужасных кошмаров, которые проходят в течение дня, пока вы не можете вспомнить об этом. Но я помню, как это было. Я помню, как я был зол и безнадежен. Я думала, что он умрет. Я думала, что позвонят, когда меня не будет у его постели, и тогда наступит время похорон. Мой мальчик никогда не вернется домой. Я никогда не услышу его смех и не увижу его улыбку, и я знал, о да, я знал, что никогда больше не буду прежним, что что-то во мне умрет вместе с ним.

Наверное, я хочу сказать, что плохо, когда у взрослого человека есть опасная для жизни болезнь. Но когда она возникает у ребенка, это просто опустошает. Видеть своего ребенка на больничной койке и ни черта не делать. Вы вините себя. Вы вините врачей и медсестер. Вы становитесь параноиком. Больной взрослый - это мелочь по сравнению с этим, и если вы никогда не сталкивались с этим, считайте, что вам повезло. Потому что вы можете думать, что вы страдали, вы можете думать, что вам было тяжело, но вы - девственница в возвышенном замке на небе. Вы даже не представляете, что такое настоящее надругательство над вашей душой, каково это - быть протащенным через самую грязную, самую темную канаву, какую только можно себе представить.

Вот чего я боялась больше всего.

Почувствовать это снова.

Правда, Дэвис не был моим ребенком. Но я любил его. Думаю, мы все любили. Мария и он были замечательными детьми. Самыми лучшими. Потеря одного из них должна была нанести нам серьезный шрам. И наблюдать за тем, как он уходит (как я наблюдал за Полом... или почти), было бы катализатором всего того ужаса и разочарования, которые мы все испытывали.

Но я не собиралась позволять тревоге и больничной тоске управлять мной.

К полудню он все еще был в порядке.

Затем в течение часа у него поднялась температура.

Я не буду подробно описывать, что произошло дальше, я просто коснусь основных моментов. Все началось с того, что Дэвис заявил, что его желудок чувствует себя странно. Его вырвало. Затем у него поднялась температура, как я уже сказал. И это было похоже на включение горячего крана: пот с кисловатым запахом покрыл его лицо, и через несколько минут он был мокрым. Мы уложили его в постель. Рикки, Диана и я присматривали за ним. Джимми отвел Марию и Пола в комнату паники. Там был Тук. Они вчетвером играли. Тук, я знал, к тому моменту не приближался к Дэвису ближе, чем на десять футов. Мы сделали для него все, что могли. Он был горячим на ощупь, словно его кровь кипела. Его организм был атакован инвазивным организмом, и он бросил все силы на борьбу с ним. Он начал биться в постели, и нам пришлось его удерживать. Он жаловался, что его рана от укуса горит. Мы дали ему обезболивающее, но оно не помогло. Его глаза закатились назад в голову. У него текло из носа. Он пускал слюни и скрежетал зубами. Он кричал, у него начались сильные конвульсии. А потом он начал делать самую ужасную вещь: он начал жевать собственные губы. Мы засунули ему в рот депрессор для языка, и он перекусил его пополам. Он кричал. Он бушевал. Он кричал на нас.

А потом он затих.

Пока Рикки и Диана держали его, он обмяк и умер у них на руках.

То, что я сделал дальше, я сделал не для того, чтобы изобразить из себя мачо, а чтобы избавить их от предстоящего ужаса. Диана вывела Рикки из комнаты. Я остался там один и ждал. Это были поминки. Бдение. Джимми постоянно проверял меня, заглядывая каждые пятнадцать минут.

"Еще нет", - говорил я ему.

Я ждала час, потом два, потом... Дэвис начал дрожать. Я прикоснулся к нему. Он был холодным и мертвым. Ощущение его плоти заставило меня отдернуть руку. Его пальцы начали подрагивать. Его спина выгнулась дугой, и он издал низкий, горловой вздох, который больше походил на стон. Его изрезанные губы оттянулись назад от зубов. Затем его глаза открылись. Они были совершенно белыми, зрачки были похожи на черные точки. Он посмотрел на меня, и слюна потекла у него изо рта.

Я схватил подушку и прижал ее к его лицу.

Он дергался.

Он издавал булькающие звуки.

Его зубы стучали.

Его руки вцепились в меня когтями.

Я приставил ствол Sig-Sauer к тому месту, где, как я знал, был его лоб, и нажал на спусковой крючок. Затем он успокоился. Я вышел из комнаты, а Джимми и Диана стояли там.

"Все готово", - сказал я.

Потом я нашел тазик и меня вырвало.

ОСАДА

Мы завернули Дэвиса в его одеяла и отнесли в кроватку. Джимми, Тук и Диана вышли с CAR-15 и убили всех зомби, которых нашли. Там было около дюжины оставшихся. Тук сказал, что надо сжечь тело, и мы поняли, что он прав. Мы соорудили костер из палок и бревен, а затем положили на него завернутое в одеяло тело. Тук облил его керосином и зажег. Получилось огромное пламя, которое горело весь день и до самого вечера. Даже после наступления темноты он еще тлел.