Эпоха Титана 6 (СИ) - Скабер Артемий

Я шёл по центру улицы, потому что тротуары были завалены обломками декоративной ограды и перевёрнутой каретой, лошади от которой ушли. Мои Изменённые расходились в разные стороны, те, что участвовали в штурме поместья, уже получили новые координаты через ментальную сеть и двигались к точке сбора другими путями. Несколько Серых ушли по параллельной улице, их тяжёлые шаги отдавались вибрацией, которую я чувствовал через подошвы. Зелёные полезли по крышам. Красные двинулись через парк, который разделял кварталы.

Мне не нужна была свита.

Человек выбежал из переулка в тридцати метрах впереди. Мужчина средних лет, дорогая одежда, разорванная у ворота, на лице кровь, не своя. Он бежал тяжело, с хрипом, и когда вошёл в зону моего присутствия, его ноги подломились сами. Не от усталости, а от того, что тело отреагировало на давление тридцати пяти процентов раньше, чем сознание успело понять, что происходит.

Мужчина упал на колени, потом на бок, зажал уши руками и начал кричать. Тонко, пронзительно, с тем надрывом, который бывает у людей, когда организм сталкивается с чем-то, для чего у него нет категории и единственный доступный ответ — паника.

Я прошёл мимо, не замедлив шаг. Его крик остался позади и стих, когда расстояние между нами стало достаточным, чтобы давление ослабло.

Раньше мне приходилось пробуждать силу Титана, направлять её, держать на поводке, как зверя, которого выпускают из клетки по необходимости. Теперь поводка не было. Тридцать пять процентов работали постоянно, фоном, без моего участия. Единое ядро в позвоночнике пульсировало ровно и мощно, и от каждого его удара расходилась волна, которую я не мог сжать, спрятать или приглушить. Мне не хватало контроля над новым объёмом. Это было как дышать: можно задержать дыхание на минуту, но нельзя перестать дышать совсем, потому что тело откажется подчиняться.

Ещё одна женщина на перекрёстке. Стояла у фонарного столба, прижимала к груди ребёнка, завёрнутого в одеяло. Когда я появился в поле зрения, она не упала, но побелела, прижалась спиной к столбу и зажмурилась. Ребёнок заплакал. Тонкий, надсадный крик, который пробивался сквозь одеяло и сквозь давление моей ауры, упрямый, как всё, что ещё не научилось бояться по-настоящему.

Я свернул на соседнюю улицу, чтобы обойти их.

Город горел фрагментами. Не целиком, а точечно, в тех местах, где Изменённые вырвались из-под контроля и столкнулись с охраной. Через ментальную сеть я видел всё это одновременно, как карту с живыми маркерами. На северо-востоке, в районе казарм СКА, три мощных огонька рвались наружу через бетонные стены, и магические барьеры вокруг здания мигали, теряя стабильность под напором тварей, которые час назад были собственностью этих самых казарм. На западе, ближе к порту, стая из двенадцати Луркеров двигалась по улице компактной группой, и каждый встречный патруль, который пытался их остановить, превращался в красное пятно на моей ментальной карте.

Вой сирен перекрывал всё. Протяжный, многоголосый, с той надрывной частотой, которая означала высший уровень тревоги. Кто-то из операторов пытался координировать оборону через кристаллы связи, и обрывки переговоров просачивались через помехи. Я не прислушивался. Их слова были шумом мира, который уже не имел значения.

Вход в канализацию нашёлся в двух кварталах от Зелёного пояса, в технической нише за рядом складских помещений. Чугунный люк, который мои Луркеры когда-то приспособили для быстрого спуска, лежал сдвинутым, и из отверстия шёл тёплый, влажный воздух подземелий. Я спустился по скобам, чувствуя, как давление моей ауры уходит в бетонные стены коллектора и заставляет их вибрировать мелкой дрожью, от которой с потолка сыпалась крошка.

Путь до гнезда занял сорок минут. Тоннели были знакомыми, каждый поворот, каждое разветвление, каждая ниша. Оставшиеся Луркеры вжимались в стены при моём приближении. Не прятались, а именно вжимались, сливаясь с камнем и бетоном, становясь частью поверхности.

Я дошёл до развилки, за которой начинался наш сектор, и почувствовал их раньше, чем увидел. Борис и Василиса, два тяжёлых пульса, знакомых и устойчивых, но теперь окрашенных чем-то новым. Если раньше я чувствовал их присутствие как факт, то теперь я чувствовал их состояние: напряжение, тревогу и глубоко запрятанный страх, который они сами, возможно, не осознавали.

Повернул за угол и вошёл в главный зал гнезда.

Борис лежал на полу. Лежал, распластавшись на бетоне, с вытянутыми вперёд лапами и прижатой к полу головой. Его массивное тело, которое весило больше тонны и на которое без эффекта не действовала магия девятого ранга, дрожало мелкой, непрерывной дрожью. Хитиновые пластины на спине ходили ходуном, приподнимаясь и опускаясь, как жабры у рыбы, выброшенной на берег.

Василиса была рядом, в трёх метрах от него. Тоже на полу, на боку, с подогнутыми конечностями. Её глаза были открыты, и в них стояло то выражение, которого я никогда раньше у неё не видел. Не злость, не боевая готовность, не холодный расчёт, а чистый, первобытный ужас. Она пыталась поднять голову, когда услышала мои шаги, и не смогла. Мышцы шеи напряглись, хитин заскрипел, но давление, которое исходило от меня фоном, постоянным, неконтролируемым потоком, не давало ей оторваться от пола.

Раньше такого не было. На двадцати пяти процентах они стояли рядом, выполняли приказы, двигались свободно. Двадцать пять процентов были уровнем, при котором подчинённые Изменённые сохраняли автономию и чувствовали меня как командира. Тридцать пять — это другое. Это уровень, при котором командир перестаёт быть командиром и становится стихией, явлением, чем-то таким, перед чем тело реагирует само, минуя сознание.

Я остановился в центре зала, и несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь найти в себе тот внутренний рычаг, который позволил бы сжать давление, убрать его внутрь, спрятать обратно в ядро. Получилось плохо. Давление ослабло, может быть, на десятую часть, но не исчезло. Борис перестал дрожать, но продолжал лежать. Василиса смогла повернуть голову в мою сторону и зафиксировать на мне взгляд, однако её тело оставалось прижатым к бетону.

— Привыкнете, — сказал я. — Встать сможете через несколько минут, когда тело адаптируется к фону.

Василиса издала звук, который мог быть согласием или просто выдохом. Борис не шевельнулся, но его пульс через сеть стал ровнее.

Я повернулся к лабораторному отсеку.

Ирина стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Хотя стояла — громко сказано. Она держалась за стену обеими руками, и её ноги подрагивали с той мелкой частотой, которая бывает у человека, когда мышцы работают на пределе, чтобы просто удержать тело вертикально. Из правой ноздри у неё текла тонкая струйка крови, и она не вытирала её, потому что для этого пришлось бы отпустить стену.

Её записи лежали на полу. Блокнот, несколько листов с формулами и схемами каналов, карандаш. Она уронила всё это, когда я вошёл в зону действия, и не подняла.

Ирина смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства в её глазах не было того жадного научного блеска, с которым она изучала каждый мой параметр, каждую аномалию, каждый сбой. Блеск погас. Вместо него было понимание, тихое, окончательное, как у человека, который всю жизнь изучал океан по картинкам и вдруг оказался в открытой воде во время шторма. Масштаб. Она наконец поняла масштаб.

Не мутант. Не уникальный образец. Не объект исследования. Перед ней стояло существо другого порядка, для описания которого у неё не было ни терминов, ни шкал, ни приборов. Я видел, как эта мысль проходит по её лицу, слой за слоем снимая привычные рамки, в которых она держала свою картину мира.

— Николай Медведев мёртв, — сказал я. — Род уничтожен. Все, до кого я смог дотянуться в этом поместье. Остальных переварят аристократы.

Ирина кивнула, медленно, не отрывая взгляда. Кровь из носа капнула на воротник её рубашки, расплывшись тёмным пятном на серой ткани.

— Я вижу, — произнесла она. Голос был хриплым, тихим, сдавленным давлением. — И чувствую это.