Сторона теней (СИ) - Носоленко Вадим

«Работай с тем, что есть. Первым делом — выяснить, где ты и что происходит. Паниковать будешь, когда появится расписание».

Я начал методично осматривать помещение.

Жилище было органической формы — ни прямых углов, ни плоских поверхностей; стены и потолок перетекали друг в друга плавными изгибами, как внутренности гигантской раковины. Мебель словно выросла из пола: кабинет с голографическими дисплеями, спальная зона с гнездом-ложем, санитарный отсек с устройствами, о назначении которых я предпочёл пока не гадать, и что-то вроде кухни, где принципы приготовления пищи явно отличались от человеческих — я не нашёл ни намёка на открытый огонь или нагрев, зато обнаружил ряд камер с ферментирующими культурами.

Технологии были знакомы по функциям и абсолютно чужды по исполнению: не сконструированы — выращены. Биотехника, живущая в симбиозе с обитателем.

На голографических экранах кабинета светились данные на незнакомом языке — сложные пиктограммы, свитые в спирали. И вот что было страшно: часть я понимал. Не переводил — понимал, напрямую, как родное. Базовые концепты — время, энергия, масса — просто значили себя. Другие символы оставались тёмными, но я чувствовал их смысл где-то на кромке сознания — как слово, вертящееся на языке.

Терминал в кабинете ожил от прикосновения чешуйчатой ладони. На экране проступило изображение — моё нынешнее лицо, официальный ракурс — и подпись, которую я прочёл без усилия:

«Доктор Максимилиан Грюберг. Главный исследователь проекта "Квантовый мост"».

Грюберг.

Имя ударило глухо и точно, как молоток по нужной клавише. Я не узнал его — я вспомнил. Так вспоминают собственное имя после наркоза: не информацию, а принадлежность.

Максимилиан Грюберг. Максимилиан Хайзен. Даже имя они не потрудились поменять целиком.

«Кто — они?» — спросил я себя. И не ответил.

Я зарылся в файлы. Согласно документам, доктор Грюберг был видным физиком, руководителем исследований по межпространственному взаимодействию. Проект «Квантовый мост» — установление наблюдательного канала между вероятностными линиями мультивселенной. Уравнения на экранах были мне знакомы и незнакомы разом: тот же математический скелет, что в моём «Янусе», но одетый в чужие формализмы, — как будто одну и ту же симфонию записали двумя разными нотациями.

«Это не совпадение, — думал я, листая выкладки. — Совпадений такого калибра не бывает. Два проекта. Две лаборатории. Два Максимилиана. Это отражения».

Коммуникатор на запястье — органический браслет, вросший в чешую так плотно, что я не сразу отличил его от собственной руки, — ожил мягкой вибрацией. На выпуклом дисплее развернулась строка:

«Профессор, вы должны быть в лаборатории через 30 минут. Тестирование нового протокола стабилизации квантового туннеля. — Эрр'Шайн».

Я перечитал подпись трижды.

Эрр'Шайн. Чужое имя, шипящее, рептильное. Но глаз — человеческий глаз внутри меня — уже сделал то, что делал всю жизнь: разложил и собрал заново. Эр-рик-Шт-айн. Эрик Штайн. Сквозь чешую чужого алфавита проступал мой ассистент, мой друг, мой человек у пульта, — как водяной знак проступает сквозь бумагу.

«У Грюберга есть свой Эрик, — понял я, и от этой мысли стало разом теплее и гораздо, гораздо страшнее. — Миры отражают друг друга не только городами и уравнениями. Людьми тоже».

Пропустить встречу было нельзя. Я собирался войти в чужой мир, притворяясь тем, кем, возможно, когда-то был, — не помня, как им быть.

Гардероб оказался биотехническим устройством: отреагировав на тепло ладони, стена раскрылась, выдвинув стойку с одеждой для рептилоидной анатомии — туники асимметричного кроя под широкий плечевой пояс, брюки с прорезью для хвоста, обувь с раздельными отсеками для когтистых пальцев. Я выбрал светлую тунику с множеством функциональных карманов и брюки из материала, на ощупь соединявшего кевлар с шёлком.

Одевание превратилось в цирковой номер без публики. Хвост цеплялся за ткань, ломал равновесие, обиженно хлестал по ногам, когда я пытался его придержать. Когти путались в застёжках. Но постепенно случилось то, на что я уже начинал надеяться: тело вспомнило само. Мышечная память включилась помимо сознания — пальцы вдруг сложились правильно, хвост скользнул в прорезь одним отработанным движением, и я обнаружил, что застёгиваю сложный магнитный замок, не глядя.

Тело знало. Знало всё то, чего не знал я.

«Я справлюсь, — сказал я отражению, и отражение оскалило зубы, что здесь, кажется, означало решимость. — Выжил в трущобах. Прорвался в науку. Пережил собственную смерть — предположительно. Это просто ещё одна задача».

Терминал с трёхмерной картой города подсказал маршрут: пульсирующая точка «Институт Квантовых Исследований, Северное отделение» лежала в двадцати минутах пути. Я запомнил дорогу, глубоко вдохнул тройным объёмом лёгких и шагнул к дверному овалу. Тот распахнулся, считав мою биометрию.

За порогом ждал чужой мир, который по всем документам был моим домом.

Коридор оказался органическим туннелем с тем же пульсирующим биолюминесцентным светом. Стены дышали — медленно расширялись и сжимались в такт невидимым системам вентиляции, — а пол пружинил под ногами, живой, рассчитанный на вес тяжёлых тел. В конце коридора открывалась гравитационная шахта: вертикальный колодец, в котором силовые поля держали зоны управляемой невесомости.

Я шагнул в шахту раньше, чем успел испугаться, — шагнуло тело. И тело же сделало всё остальное: хвост погасил вращение идеальной спиралью, руки нашли опорные потоки, и я взмыл вверх с уверенностью существа, проделывавшего это десять тысяч раз. Сознание болталось внутри этой уверенности ошеломлённым пассажиром.

Верхний уровень встретил меня панорамным холлом. И городом.

Я остановился. На минуту я забыл про кризис идентичности, про два сердца, про всё.

Город рептилоидов был потрясающе красив и пугающе чужд одновременно. Ни одной прямой линии: здания вздымались органическими структурами, похожими на термитники и коралловые рифы, перетекали друг в друга, соединялись паутиной мостов и воздушных дорог. Многие сооружения были живыми в буквальном смысле — их поверхности мягко пульсировали, меняя оттенок вслед за светом и теплом, как кожа исполинских существ, договорившихся стоять смирно.

Над всем этим раскинулось небо невозможного лилово-зелёного оттенка, и в нём висели два светила: крупное оранжевое и малое голубоватое, скрещивающие лучи так, что каждый предмет отбрасывал две тени — тёплую и холодную. Воздух — я чувствовал это раздвоенным языком — был насыщен сотнями сигналов: органика, минеральные испарения, феромонные метки, целый слой информации, для которого у человека не нашлось бы ни рецепторов, ни слов.

И повсюду были рептилоиды. Они двигались с грацией, невозможной для таких массивных тел, — хвосты работали балансирами, превращая ходьбу в подобие непрерывного, очень сдержанного танца. Одни носили сложные одеяния с вживлённой техникой, другие обходились минимальными накидками, открывая чешую всех оттенков — от пепельно-серой до изумрудной, с узорами, в которых угадывался то ли природный рисунок, то ли осознанная каллиграфия.

Я влился в поток, стараясь не выделяться, — и тело снова выручило: шаг, противовес хвоста, разворот плеч, всё само. На транспортной станции парили антигравитационные платформы; понаблюдав за другими, я понял принцип — ладонь на сканер, мысленный образ пункта назначения, и система считывает нейронный паттерн прямо через кожу.

— Северная лаборатория, — произнёс я на всякий случай вслух, прикладывая ладонь.

Платформа поднялась с тихим гудением и заскользила между башнями. Я вцепился в поручень, глядя, как разворачивается внизу Сидера-Прайм — название города всплыло в памяти само, вместе с именем планеты: Террас. Парки гигантских папоротников и лишайников чередовались с кварталами выращенных башен; между ними по невидимым трёхмерным маршрутам неслись рои летающих машин — от крошечных дронов до грузовых левиафанов, — и во всём этом хаосе не было ни одного столкновения, ни одной заминки, словно весь город дышал одними лёгкими.