Некрохакер Гробницы (СИ) - Плотников Сергей Александрович

Сколько возможностей — аж дух захватывает!

У Полигона, разумеется, есть официальные рабочие часы, но открыт он круглосуточно. Фиолетовым умертвиям, которые тут трудятся лабораторными ассистентами, отдыхать не нужно — равно как и большинству сотрудников. Немертвых и бессемейных некромантов тут точно больше половины, а может, и две трети. Далеко не все из них увлекались своей работой до потери адекватности, но достаточно значительный процент — и в итоге на Полигоне даже в самые глухие часы условной местной «ночи» всегда можно кого-то застать.

В отсутствии видимых суточных циклов многие теряют счет времени, и администрация Полигона в лице Карла Линдхольма даже выпустила распоряжение, согласно которому те же самые некроконструкты должны каждые два часа в неурочное время тормошить разумных сотрудников и спрашивать, не хотят ли они вернуться домой — хотя бы по гигиенической надобности.

Между прочим, после корректировки рабочей программы местные фиолетовые лаборанты сами стали куда разумнее и предупредительнее: не только мытье лабораторной посуды им стало можно поручать, но даже приготовление простейших зелий по инструкции. Вы вдумайтесь: умертвие, если при жизни умело читать, могло прочесть инструкцию или схему, понять ее и поступить соответственно! Это вообще высший пилотаж, до сих пор никто такого не мог добиться!

То же самое и с этим тормошением по часам. У некроконструктов, в отличие от разумных некромантов, совершенно нет чувства времени. Поэтому прежние, не такие эффективные конструкты могли бы выполнить такой приказ, если бы им в качестве ориентира вручили часы с кукушкой или что-то наподобие. И программа бы звучала так: «Услышишь сигнал — иди сообщи человеку».

Нынешние же некроконструкты исправно поглядывали на часы в процессе деятельности, считывали информацию из движения стрелок, а также учитывали, какой сейчас отрезок суток — рабочий или нерабочий. И если нерабочий, отслеживали и то, находится ли на вверенной им территории работник Полигона, и не пора ли напомнить ему о том, что у него есть возможность пойти домой.

Это, вообще говоря, прямо-таки высший пилотаж!

Однако мне это распоряжение доставило хлопот.

Свет в работе с оптическим микроскопом, особенно с живыми клетками, а не с зафиксированным препаратом, важен не меньше, чем сам микроскоп и другое лабораторное оборудование. Овладев «солнышками» на новом уровне, я первым делом наглухо задернул шторы в лаборатории и, поднатужившись, убрал в сторону алхимическую лампу высокостабильного яркого горения. Та еще монструозная штука размером с чемодан, с кучей колесиков-крутилок для настройки, барабаном сменных световых фильтров, парой манометров и рычагом ручной помпы.

Вместо неё в апертуру я запустил крохотное, с ноготь указательного пальца, но на порядок более эффективное для моей работы солнышко. Возможностей для настройки в плазмоиде, на самом деле, было куда больше, чем в лампе, к тому же теперь не нужно было отвлекаться от окуляра и крутить их вручную. Дверь я, естественно, запирал, когда со штатного источника света переходил на, так сказать, хэнд мэйд.

И тем сильнее раздражало, что раз в два часа все равно приходилось отрываться от микроскопа, где я одну за другой просматривал делящиеся клетки, ловя фазу расхождения хромосом и пытаясь как можно четче разглядеть эти органеллы. Не то после продолжительного стука умертвие могло и тревогу поднять, даже вызвать ночного дежурного по Полигону: с сотрудником что-то случилось! Между тем, сосредоточенность и насмотренность были единственной возможной в текущих условиях методикой предотвращения дефектов наследственной информации в будущих сперматозоидах. Пусть только хромосомных, но и это уже очень существенно повышало шансы Элсина и Игнис зачать здорового ребенка. И повышало бы еще сильнее, если бы меня не отвлекали тупые (на самом деле чересчур умные!) куски немертвого мяса!

Я пробовал услать немертвых лаборантов раз и навсегда, но не смог: продвинутый фиолетовый болван твердил про распоряжение директора Полигона.

Поэтому когда раздался очередной стук — не через два часа, а, кажется, быстрее, — я пошел к двери, бурча:

— Нет, ну это уж совсем! Кто тебя так запрограммировал⁈

— Многопоколенческий общественный консенсус и некромантские традиции, — прозвучал из-за двери абсолютно серьезный, без тени иронии ответ.

— Элсин? — я отпер дверь и приоткрыл ее, так, чтобы осталась небольшая щель. Раз эти заново отлаженные умертвия умели за стрелками часов следить, то и отодвинутую лампу вполне могли заметить. — Давай, проходи! — Элсин не заставил себя упрашивать. — Ты что здесь делаешь? У тебя же сегодня…

— Да, сегодня я работаю в химерологической лаборатории, потом у меня поздняя пара в анатомическом театре, — кивнул Элсин. — Но даже она закончилась три часа назад. Я вернулся домой, не обнаружил тебя и был любезно отпущен Игнис проверить, как ты там. Олла и Тея собрали тебе корзинку с едой на случай, если ты абсолютно никак не можешь покинуть Полигон прямо сейчас, — он приподнял объемистую корзину для пикника, которую держал в руках. Похоже, девочки решили, что я собирался поселиться в лаборатории.

(Между прочим, зная Оллу, очень может быть, что это такой ехидный намек!)

— Так, мне совсем немного осталось, — я тряхнул головой. — Погоди, думаю, вот сейчас у этой линии сперматоцитов проведу еще один хромосомный скрининг… постой в сторонке, не отвлекай.

«Стоять в сторонке и не отвлекать» Элсин умеет в совершенстве, как большинство немертвых. Кажется, я опять потерял счет времени — но йопт, наконец-то эта фигня была закончена! Я убил последние делящиеся клетки, которые показались мне не совсем хорошими, закрыл «флакон» с препаратом и поставил ее в инкубационный шкаф к паре сотен других емкостей.

— Все!

Я откинулся на кресле, чувствуя, как ноют мышцы спины и болят глазные яблоки. Так, Жизнью точечно и по площадям — не то я так, пожалуй, до дома не дойду.

— Держи, — Элсин протянул мне лепешку с начинкой: очень популярное на Ошибке блюдо, которому Тея и Олла выучили нашего повара. Собственно, было бы чему учить: в Москве студенты тоже обожали шаурму! В том числе и за то, что её можно было съесть буквально где угодно, не то что бутерброд какой-нибудь. И сразу наесться.

Очень, очень кстати, что мне положили именно это блюдо! Как же мне повезло с семьей!

Следующие минуты три я только чавкал, пока Элсин молча просматривал мой лабораторный журнал, а также прибирался в лаборатории — например, упаковывал назад свою руку… точнее, то, что от нее осталось.

— Знатно ты над ней поиздевался, — прокомментировал он. — Хорошо, что я ее хорошенько законсервировал.

— Да ладно, я только два пальца откромсал, три еще осталось, — ответил я. — Пытался получить как можно больший объем костного мозга, чтобы больше выбор донорских клеток. Сам знаешь, как это важно.

С учетом здешних лабораторных условий именно из костного мозга проще всего выделить стволовые клетки как доноров ядерного материала. Ведь чем менее специализированные они, тем лучше. Чем меньше было делений от стадии яйцеклетки до стадии, когда клетка перешла в немертвое состояние, тем выше гарантии, что хромосомы в ядре в максимальной сохранности.

— Тебе виднее. Однако к чему столько усилий? Для кроликов мы обходились одним соскобом…

— У вас тут нет генетического анализа, и кроличьи выводки у нас еще не выросли и не умерли, — сказал я. — По-хорошему надо было подождать, поглядеть, сколько проживут наши рукотворные крольчата, замерить, какого они роста, какого веса, вскрыть после естественной смерти, все вот это вот. Так мы могли бы определить и описать типы клеток-доноров и понять, из каких брать ядра не стоит. Но Игнис не хочет ждать и готова рисковать. Только вот риск она плохо представляет.

— Неполноценный ребенок, — кивнул Элсин. — Да. Я — представляю.

По его лицу было совершенно не ясно, как он к этому относится.