Я с удивлением посмотрел на руки. И на когти, светящиеся сиреневым огнём. С усилием выдохнул, заставил руки принять человеческий вид.
Оглядел испуганных крестьян. И тут понял, что ещё кажется мне странным. Староста, немолодой, но довольно крепкий мужик, был здесь самым возрастным.
– А где старики ваши?
– Их… как бесполезных для трудовой повинности… – голос старосты дрогнул, – расстреляли на месте.
Вот же твари, чтоб им ни дна ни покрышки!
– Та‑а‑ак, следующий вопрос. Ладно, этих, – я дёрнул подбородком, – я грохнул. Куда вы теперь?
– Назад, на хутор… – как‑то неуверенно сказал староста.
– Ага! Следующих «переработчиков» ждать?
– А что же вы прикажете нам делать?..
Растерянные, испуганные люди смотрели на меня. Женщины, кажется, наконец поверили, что я никого больше не убью и начали плакать, утирая глаза концами фартуков. За их юбками пряталась испуганная малышня.
Я отчётливо скрипнул зубами и подумал: «Не брошу! Через мой труп! Переработка, мать вашу!»
– Значит, смотрите и слушайте внимательно, что я с вас потребую! – О! Как напряглись‑то! – Сейчас со всей возможной скоростью ты, – я ткнул когтём в грудь старосты, – и все остальные едете на ваш хутор. Быстро собираете то, что сможете унести. Не уверен, что там, где можно просочиться мимо цивиловских секретов, пройдут подводы. Запретить я вам не могу, тут думайте сами. Один раз из пасти смерти вырвались, второй может не пронести…
И тут я вспомнил про офицера, который, кажется, должен был остаться жив.
Глава 11
ХОРОШО, КОГДА СНЕГ
КТО НАПРАВО, КТО НАЛЕВО
Нижняя Австрия, округ Мистельбах, лес у заброшенной мельницы
12 января 1948 года, день
Аркадий
– Минуту! Разворачивайтесь пока.
Дойчи принялись за не самую простую задачу: развернуть на узкой лесной дороге гружёный транспорт. Вы когда‑нибудь слышали мерзкий хруст с которым колесо телеги переезжает рёбра трупу? Мне в первый раз довелось. Люди морщились и вздрагивали плечами, успокаивая лошадей. А я пошёл к франку.
Офицер, к моему удовлетворению, был жив. А ещё он был связан, как сосиска. Тот молодой парень постарался, что детей освобождал.
– Иди пока к своим! – кивнул я ему, а сам внимательно осмотрел офицера.
Франк стоял на обочине, привалившись к дереву. Бледный, с огромным расплывающимся фингалом и струйкой крови, стекающей со лба на переносицу. Не слабо я его приложил. Что, потерял свой лоск, цивил?
Я шагнул к нему, неприятно улыбаясь:
– Поговорим? – Я с удовлетворением увидел, как он дёрнулся. – Что, гадёныш, думал, никто франкский не знает?
Но он, кажется, боялся не этого. Может, думает, крестьяне его растерзают? Впрочем, плевать мне, что бы он там ни думал, мне результата добиться надо.
– Эй! – я пощёлкал у него перед лицом пальцами. – Хочешь стать умертвием?
Я зачерпнул из воздуха ещё не развеявшейся над трупами сирени и влил её в первое попавшееся тело с развороченной грудной клеткой.
– Встань! – Мертвец встал, пошатываясь. Я посмотрел в округлившиеся от ужаса глаза лейтенанта: – Красавчик, да? Хочешь стать таким же?
Он так замотал головой – я думал, она у него оторвётся.
– Карта есть?
– Да!
Тут я понял, что старательные дойчи оружие у лейтенанта отобрали, а планшетку – нет! И она прямо так под верёвками к его телу примотана. Выдвинувшийся медвежий коготь с лёгкостью решил эту проблему. Верёвка упала к ногам франка крупными петлями.
– Доставай карту.
Он вынул лист трясущимися руками.
Я обернулся к хуторянам:
– Староста! Поди сюда. – Тот подошёл. – Карту понимаешь?
– Не очень, господин Белый Волк.
Дался им этот волк!
– Худо. А по названиям можешь сориентироваться?
Он сглотнул, косясь на покачивающегося неподалёку мертвяка:
– Попробую.
– Ты! – ткнул я во франка пальцем. – Показывай, где в ближайших районах проходит линия фронта и читай названия деревень.
Франк вдруг решил показать характер и набычился, но мне некогда было с ним рассусоливать. Я воткнул ему в плечо медвежий коготь и прошипел:
– Говори быстро!
Тут слова полились из него потоком! Кажется, он немного переиначивал на свой лад названия, но немец слушал, сосредоточенно хмурясь.
– Есть мысли? – спросил я его.
– Да, господин! Если сможем дойти до Жданице, там лесом уйдём, есть тропы, только свернуть надо будет раньше.
Я перевёл взгляд на франка:
– Слышал? Бумажки с печатями есть? Если есть – будешь жить.
Франк трясущимися руками полез в планшетку и вытянул пару листков с надписью «ПРЕДПИСАНИЕ». Что радовало, печати на них кто‑то ленивый (или беспечный?) уже нашлёпал! И даже подпись какого‑то майора. Вот же дурь франкская…
– Так, пиши!
– Что писать? – скривился лейтенант, у которого в плече всё ещё торчал мой коготь.
– Как положено. Группе лиц предписано проследовать с хутора Клостервальд до населённого пункта Жданице согласно распоряжению командования… номер своей части запиши.
– Цель указать надо, – подсказал староста из‑за плеча. – У них всегда цель прописана.
– Цель, – кивнул я лейтенанту на бумажку. – Как у вас угнанные в рабство называются?
– «Социально‑зависимый трудовой контингент», – отвёл он глаза.
Гляди‑ка! Раньше стесняться надо было, когда плетью угнанных охаживал и стариков велел расстрелять!
– Так и пиши. И ещё: «для отбытия трудовой повинности в офицерских хозяйствах».
Как ни жутко это звучит, а гибель стариков поможет хуторянам проскочить кордоны. Теперь никто не усомнится: едут только рабочие и «подрастающий сменный контингент», как изощрённо называли детей‑рабов.
Я ещё раз рассмотрел полученную бумагу и остался ей удовлетворён, насколько это было возможно.
– Держи, дядя, – сунул я лист старосте, – береги пуще глаза.
– Но как же мы?.. – лицо его здорово побледнело.
– Не ссы! Кто посмеет, тот и победит!* Не получится уйти со всем скарбом, хватайте самое ценное и уходите пешком. Второй раз вас за руку вести будет некому.
*Немецкая пословица.
Рот его сложился скорбной скобкой:
– Спасибо, господин…
Хорошо, хоть Белым Волком не назвал!
– Имейте в виду, я потом приду и проверю! Не для того я спасал этих детей, чтобы их забрала следующая команда заготовителей. И спаси вас Богородица, ежели нарушите мой приказ!
Дойчи поклонились и поспешно ушли за своими телегами, бросая испуганные взгляды на покачивающегося мертвяка. Рассеянно отобрав у лейтенанта офицерский планшет, я думал: что с трупами делать? А ещё (и эта мысль была тоже не очень приятная): вот закончится война – как я буду доказывать, что взаправду партизанил, а не по горным курортам прохлаждался, как изнеженный графёныш?
Я дождался, пока телеги скроются за ближайшим поворотом и выдернул коготь из плеча лейтенанта:
– Идёшь куда я скажу. Не дёргаешься. Вопросы не задаёшь и вообще стараешься как можно меньше меня раздражать, иначе с тобой будет то же самое, – с этими словами я быстро собрал остатки сирени и плеснул на раскиданные тела.
Вскоре я был окружён толпой мертвецов, посреди которых громко стучал зубами последний живой франк. Очаровательная компания! Я велел снять с одного из солдат ранец. Приказал мертвецам:
– Армейские документы и жетоны сюда!
Ранец быстро наполнился чёрными книжками, по размеру похожими на русские, и звякающими овалами металлических пластинок с номерами. Франкские были стальные, белого металла, итальянские – жёлтые. Латунные, что ли?
– Подобрать оружие и за мной!
Я шёл по дороге в обратную сторону от хутора, подгоняя перед собой лейтенанта.
Что делать с этим отрядом, я ещё не решил. По идее, надо было как‑то отвадить интерес от деревенских. И от меня! Хотя бы на некоторое время. Представление какое устроить? Так‑то при воспоминаниях о накатившей на меня у фургона работорговцев театральщине мне до сих пор хочется поёжиться. Испанский стыд, ядрёна колупайка.
