Другие миры кроме этого - Кинг Стивен

— Сама иди на хер, — ответил шахтер и продолжил свой путь.

Она сказала:

— Все это — восстановление города, готовка еды для людей — кажется началом новой жизни, когда у руля больше нет сумасброда, но нас здесь не будет, чтобы увидеть эту жизнь. Ты чувствуешь то же самое, или это только у меня одной такое настроение?

Джек ответил, что чувствует то же самое. Они остановились, глядя друг на друга.

— Если хочешь подняться и переспать со мной, пойдем, — сказала она. — Думаю, предложение так себе, учитывая, как я сейчас выгляжу…

— Ты выглядишь нормально. — Не совсем правда, но гораздо ближе к правде, чем раньше. — Только ты устала, я устал, да и слишком рано.

— К тому же ты положил глаз на Элис? — Они возобновили шаг.

— Не-не-не. Это Рай. Если он умен, то подождет, пока она сама обратит на него внимание. Она может это сделать со временем. Есть старая песня о том, что леди любят разбойников.

— Боже мой и Ган, Вэйлон Дженнингс! Возвращение в молодость. Как же я любила эту музыку для придорожных кабаков. Виски, бабы, свобода, музыкальные автоматы и пикапы. Когда я уходила в запой, то засыпала в старый музыкальный автомат в пабе четвертаков долларов этак на десять. Над стойкой там еще висела вывеска: «Ты ирландец или идешь нах именем Божьим». Я-то ирландкой не была, но бармен всегда наливал мне за счет заведения, если я соглашалась погадать ему на картах. И целых две стопки, если видела в них что-то хорошее.

Над их головами одна за другой проглянули звезды, и Старая Мать зажглась первой и ярче других.

— Ты ведь все еще любишь Королеву Теней, правда? Ту, которой больше нет.

Джек лишь пожал плечами, не желая отвечать.

— Приму это за «да». Прямо как в той старой балладе про Роланда Дискейна и Сюзан Дельгадо.

— Это слишком романтично, сэй.

— Да какая разница? Я люблю романтику точно так же, как любила кабацкую музыку.

На ее лице появилось выражение усталого счастья, и Джек мимоходом коротко приобнял Мэри за плечи.

— Я плакала, когда Эли Макгроу умерла в «Истории любви» [34]. Ну не дура ли?

— Вовсе нет.

Сам Джек помнил, что тогда лишь хихикнул.

Они добрались до внутреннего двора Роузвуд-Холла. Пожарный робот все еще одиноко стоял там.

— Точно не хочешь подняться и покувыркаться со старой плоскогрудой выпивохой?

— У тебя вовсе не плоская грудь, ты не пьяна, да и твой путаник из ревности наверняка откусит мне кое-что.

Ричард, начисто лишенный ревности, заворожено смотрел на звезды.

— Когда ты собираешься вернуться на американскую сторону, чтобы забрать свою гунна?

— Завтра ночью.

— Ты реально сможешь притащить все это барахло сюда? И оно останется прежним, когда пересечет границу нашего мира?

— Хорошие вопросы, но у меня нет на них ответов.

Мэри посмотрела на него снизу вверх, и в звездном свете ее лицо показалось бледным и странно эльфийским.

— Времени у нас в обрез, Джек. У нашего тета. Я это чувствую. А ты?

Он мог бы солгать, но в эти мгновения надвинувшихся сумерек, когда Ричард смотрел на звезды, а Мэри — на него, делать этого не стал.

— Да.

«Это без пяти девять, — подумал Джек. — В Париже».

— Да продлятся дни твои на земле, Джек, — сказала она и поцеловала его на ночь.

Он ответил на поцелуй, пока Ричард не сводил глаз со чужих созвездий Срединного Мира.

На следующее утро Джек и Джордж отвезли сколоченные Палле Доусоном ящики на букке на базу «Проекта „Стрела“». Заодно они прихватили четыре больших ведра, доверху наполненных мелким белым песком с пляжа Полумесяца. В полдень Джек помог раздать обед из говяжьего фарша и жареной картошки. Был там и консервированный компот из стремительно пустеющей кладовой Роузвуд-Холла. Но в город уже начали поступать и другие припасы, в основном благодаря Джори. Красноголовые убили всех встреченных на своем пути и взорвали все, что смогли взорвать, но пощадили посевы, скот и диких лошадей, кочующих по Ничейным землям.

После полудня Джек зашел во временный лазарет Роузвуд-Холла, чтобы проверить рану на голове Элис. Все заживало отлично, без малейших признаков инфекции. Чего нельзя было сказать о многих из тех, кого устроили на ночлег в большой зале Холла.

Он дошел до своего прежнего дома и лег на балконе. В каком-то смысле он даже порадовался, что дома больше нет. Ему больше не придется бродить в одиночестве по комнатам, где ходила Софи, или спать в постели, которую он с ней делил. «И кто теперь романтик?» — подумал он, заворачиваясь в спальный мешок и натягивая на глаза шляпу-джагу, чтобы защититься от солнца.

До него долетали стук молотков и крики из Среднего и Нижнего города — горожане продолжали восстанавливать жилье, да и на кладбище Долгого Ветра еще оставались невыкопанные могилы. Рай Коннорс сейчас наверняка вовсю готовится к очередной раздаче еды, скорее всего, проклиная помощников за медлительность и неуклюжесть. Джек чувствовал вину за то, что не помогал им, но интуиция подсказывала, что сегодня ночью у него будет своя работа, и сейчас нужно отдохнуть и набраться сил перед ее выполнением.

Ему приснился Спиди Паркер и парк аттракционов «Аркадия». Ему двенадцать. Стоит поздняя осень, самое преддверие зимы, и парк развлечений совершенно пуст. Спиди сидит на ступенях, ведущих к карусели, где замерли деревянные лошадки и затих орган. Единственной музыка — звуки гитарных переборов Спиди. Он поет красивым, надтреснутым старческим голосом: «Иисусе, приди к нам, о Иисусе, приди к нам грешным, ибо настал час нужды, о, какой черной нужды…»

Он замечает Джека и перестает играть.

— Только посмотрите на него, Джекки, совсем взрослый стал!

Джек смотрит и видит, так оно и есть. Из двенадцатилетнего пацана он в мгновение ока превратился в почти шестидесятилетнего старика. Так бывает только в снах и в кино, думает он. Потому что кино — это и есть сны.

— Все верно, старина Странник Джек, — произносит Спиди.

Удивляется ли Джек тому, что его мысли прочитали? Нисколько.

— У нас получится, Спиди?

— Не мне решать.

— Кто-нибудь из нас погибнет?

— Не мне решать.

Джек продолжает настаивать:

— Хоть кто-нибудь из нас вернется?

— Приди ко мне, так ты сказал.

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Сам знаешь, что я имею в виду.

Спиди так и не поднимает глаз на Джека, лишь крутит колки гитары, которая — во всяком случае, на неискушенный слух Джека — настроена идеально.

— В Париже без пяти девять, Спиди?

— Разве бывает иначе? — отозвался Спиди.

Джек выскользнул из сна, унося с собой тающие обрывки сновидения. Он проспал несколько часов. День подошел к концу, и вечер тоже скоро закончится. У него оставались дела, но сон не давал покоя.

Он порылся в той скудной гунна, что у него еще сохранилась, и вытащил блокнот, завернутый в футболку с логотипом «Кингслендского Эля» — теперь грязную, местами порванную и испачканную кровью. Софи обычно называла блокнот «Книгой Джека», что было не совсем шутливой отсылкой к «Книге доброго земледелия». Когда-то ее имя, вытисненное на обложке, ярко блестело, но теперь из-за постоянного трения о ткань в заднем кармане оно превратилось в едва заметный призрак самого себя. На корешке виднелись разводы засохшей крови. Страницы местами засалились и загнулись собачьими ушками.

Воспоминания о путешествии, которое он совершил из школы Тэйера к западному побережью, прояснились благодаря его недавнему походу к Прорве. Тот последний отрезок пути он преодолел вместе с Ричардом Слоутом, человеческим тезкой ушастика-путаника. Он вспомнил, что ближе к концу мир превратился в головокружительную мешанину из Америки и Долин — свидетельство того, что уже тогда Лучи, удерживающие миры порознь, начали рушиться.