Другие миры кроме этого - Кинг Стивен

Райал возник ниоткуда, словно мечты о соке вызвали его как джинна: волосы от дождевой воды прилипли к черепу, лицо покрылось шишками, волдырями и синяками. Он постучал в окно и протянул кружку.

— Яблочный сок. Полагаю, из яблок Срединного Мира, но недурственный. Если у тебя саднит горло — у меня вот саднит, — поможет.

Джек взял кружку и произнес:

— Беру обратно все гадости, что наговорил про тебя, Рай. Всем досталось сока?

— Само собой. Все по-братски, делим поровну. Только добавки не жди. Я приберегал его на черный день, и вот он настал.

Джек пригубил сок. Прохладный. Божественный. Рай спросил, как он себя чувствует.

— Лихорадит слегка, но опухоль уже начала спадать. Все время думаю о сундуках, о матери и о лошадке с карусели по имени Серебряная Леди. Понятия не имею почему.

— Я в детстве постоянно катался на карусели на Кони-Айленде. Всегда выбирал Хитреца Чарльза. Если его занимал какой-то другой пацан, я у него это право перекупал. Если перекупить не получалось — сшибал его на хрен.

— Ну что за славный парень.

— Но если там сидела девчонка, я пристраивался на соседней лошади. Охранял ее от всяких козлов.

— От таких козлов, как ты сам?

— Ага, вроде меня, здоровяк. — Рая качнуло, и он сделал шаг назад.

— Ты в порядке, Рай?

— Да. Просто голова слегка кружится, вот и все. Из-за жара мысли в кучу не собрать. Прямо как у тебя с этой лошадкой.

Джек не считал свою зацикленность на Серебряной Леди всего лишь следствием лихорадки, но промолчал.

— Ларри сделал все что мог, чтобы прикрыть пушки, — сказал Рай. — Должны быть в порядке. Я так думаю. Что там с ящиками?

— Мэри свой поливает. Мне со своим и возиться почти не приходится из-за дыры в брезенте. Там сзади все насквозь мокрое. Хочу тебе кое-что показать.

Шлепая по лужам, они обогнули машину и подошли к задней части «Колдуна». Джек приоткрыл полы тента и показал Раю раздувшийся ящик Палле Доусона. Теперь изменения были очень заметны.

— Охренеть можно. Тебе придется открыть крышку, Джекки. Если не откроешь, ящик тупо разнесет в щепки.

— Может, позже.

Ему не хотелось открывать ящик и обнажать Сундук Рока на глазах у Рая. Интуиция настойчиво твердила, что Райалу Коннорсу ни к чему видеть то, во что эта хреновина превратилась.

— Что у нас на ужин?

Рай рассмеялся.

— Стоит принести сок под дождем, ему уже и ужин подавай. Может, тебе еще подать обжаренные крылышки колибри на серебряном блюде?

— Да я только…

— Шучу, расслабься, Джек. У меня есть галеты с какой-то пастообразной херней, по вкусу напоминающей арахисовое масло. Плюс каждому по крутому яйцу. Может, позже ночью или завтра разведем костер. Тогда будет свинина и консервированная фасоль. А после станем жить на широкую ногу, питаясь плодами этой земли. — Он оглядел мокрые деревья вокруг них. — А плодов, надо признать, нифига и нет, по крайней мере в этих краях.

Когда ливень сменился мелкой моросью, Джек попросил Мэри выйти из «Лазаро», желая поговорить с ней кое о чем. Она была одна; Элис сидела с Раем, уплетая суррогатное арахисовое масло на черствых галетах. Джордж устроился с Ларри, занимаясь, надо полагать, тем же самым.

— Дело в ящиках Палле, да? — спросила Мэри.

— Да. Думаю, нам лучше открыть их, пока не треснули по швам.

— Хорошая мысль… наверное. Замки все равно сорвет, если не снимем, но, Джек… мне жутко не хочется смотреть на то, что там внутри.

— Вряд ли оно хуже пауков.

— А вдруг.

— Не вешай нос, лапуля, — протянул Джек нарочитым говорком. — Еще не вечер.

— Чего-чего?

— Это из фильма, в котором снималась моя мать — «Последний поезд на Хэнгтаун». Отец постоянно так говорил. Доводил мать до белого каления.

— Как я ее понимаю.

Они откинули задний полог «Лазаро». Бо́льшая часть кузова была забита припасами, но пространство вокруг ящика с СР № 1 они освободили заранее. Раздувшиеся боковины ящика теперь виднелись отчетливо, а ременные петли натянулись. Раздавалось явственное гудение… вот только это вовсе не гудение, и никогда гудением не было.

— Это голоса. Точнее, голос, — произнесла Мэри.

Джек изо всех сил постарался перевести все в шутку:

— Может, это Пэй рассказывает, как священник и раввин заходят в бар…

— Не Пэй.

— Ладно, тогда кто?

— Только не смейся, это Дэвид Хартман. Он вел «Доброе утро, Америка» в тот день, когда я там крупно облажалась. Я напилась допьяна…

— Знаю. Пэй мне рассказывал. А кто, черт возьми, такой этот Дэвид Хартман?

— Он брал у меня интервью. В апреле 1976 года. А твой что говорит?

— Велит мне поторопиться, потому что моя мать умирает.

— И она умерла?

— Не тогда. Я… я…

— Что? Что такое, Джек?

— В тот раз я… я спас ее. Кажется. В голове все перепуталось.

— Спас от чего?

— От рака. От пневмонии. Возможно, от того и другого сразу.

— От пневмонии человека, может, и можно спасти, но только не от рака. Она умерла от него?

— Да, но не в тот раз. — Джек попытался выдавить смешок, прозвучавший неубедительно. — Эти сундуки нравились мне куда больше, когда они просто гудели.

— А мне, когда стояли в той дыре под землей.

— Твоя правда.

— Если эта штука пытается промыть мне мозги, сводя с ума воспоминаниями о том, как я обосралась по телеку на всю страну, то справляется она так себе. Я примирилась с этим давным-давно. Делах. Чувство стыда еще теплится, но помимо этого… — Мэри пожала плечами. — Это… ну, как-то раздражает. Сейчас жар беспокоит меня больше.

Джек согласился. Этот бубнящий голос (или голоса) походил на рычание собаки, которая на самом деле кусаться не собирается.

— Все может стать хуже. Намного хуже.

Она поучительно подняла палец вверх и произнесла:

— «Довлеет дневи злоба его». Евангелие от Матфея. — И улыбнулась, заметив его удивление. — Я ведь не всегда была уличной гадалкой, Джек. Выросла с матерью, которая вечно таскала с собой Библию и цитировала ее напропалую. У каждого из нас свое прошлое, сам понимаешь.

— Да. — Джек снова задумался о своей матери. Пустой отель. Холодный пустой отель. Это настоящее воспоминание? Кажется настоящим. Было ли там холодно до или после Серебряной Леди? Он не знал, и от одних только попыток вспомнить жар, казалось, становился лишь сильнее.

Он открыл ящик Мэри. Наружу вырвался плотный поток зловонного воздуха — запах разлагающегося трупа заставил их обоих отпрянуть, закрывая лица руками. Сундук внутри ящика больше не был сундуком. Это была серая масса, заставившая Джека вспомнить фильм, который они с Ричардом смотрели на выходных, до полуночи дожидаясь «Драку-у-улы» в «Ужасных историях» на канале KCOP. Уморительно глупая лента, даже для парочки десятилетних пацанов. Они тогда животы надорвали от хохота.

Сейчас же было не до смеха.

— Боже, какая мерзость, — почти застонала Мэри. — Что это такое?

— «Капля».

— Чего?

— Ничего. Забудь.

— Оно пульсирует.

— Оно шивое! — произнес Джек голосом Бориса Карлоффа… который звучал не очень похоже [40]. — Хазявин, оно шивое!

— Не смешно, Джек.

Он направился к задней части «Колдуна», оставив Мэри стоять и с брезгливым трепетом рассматривать то, что еще недавно выглядело твердым деревом, а теперь обратилось в нечто иное. Он открыл свой собственный ящик, что привело к такому же неприятному выбросу газов. Посмотрел на серую массу и вернулся к Мэри.

— Оставь крышку открытой, — велел он ей. — Палле не оставил щелей, так что эта хреновина скоро разнесет его, если не дать ей простора.

В своей голове он отчетливо услышал голос: «Джекки, быстрее, Слоут выключил отопление, и я умираю, большая Пэ повстречала большого мистера Эр, и они вместе тянут из меня жизнь. Те крохи жизни, что еще остались».