Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden"

Алена сидела прямо, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь.

— Тогда зачем мы здесь? — спросила она жестко. — Если вернуть нельзя, уничтожить нельзя, пользоваться нельзя… Что с ней делать? Ждать, пока она сожрет мне память?

Игнат посмотрел на неё исподлобья.

— Иван думал, что если забрать Книгу, Хозяин сдохнет. Ослабнет и рассыплется в прах.

— Но он не сдох.

— Не сдох, — согласился Игнат. — Но и силы прежней у него нет. Он теперь… как цепной пес. Злой, голодный, но цепь короткая. Книга — это его якорь. Пока она у тебя (или у Веры была), он не может уйти далеко от Леса. Не может войти в дом.

Он ткнул пальцем в сторону рюкзака.

— Эта тетрадь — не просто список. Это его часть. Его печень. Его сердце. Мы вырезали кусок Хозяина и заперли в сундуке.

— И Вера охраняла этот кусок, — продолжила мысль Алена. — А Чур охранял Веру.

При упоминании Чура Игнат снова поморщился.

— Чур… — протянул он с неприязнью. — Ты говоришь, он тебе полы мыл? Кашей кормил?

— Да. Он спас меня от Михалыча.

— Спас… — Игнат усмехнулся, показав желтые пеньки зубов. — А ты не думала, почему он такой добрый? Почему он вообще материальный?

Алена вспомнила рассказ Домового.

— Он сказал, что сгустился, чтобы помочь бабушке. Из жалости.

— Из жалости! — Игнат расхохотался. Смех был сухим, лающим. — Домовые жалости не знают. Домовой — это функция. Как сквозняк. Как плесень. Они живут, пока в доме живут люди.

Он наклонился к Алене через стол. Глаза его сверкали фанатичным блеском.

— Чур стал плотным не потому, что Вера плакала. А потому что в доме появилась Книга.

Алена замерла.

— О чем вы?

— Энергия, девка! — рявкнул Игнат. — Книга фонит силой Хозяина. Она как ядерный реактор. Чур присосался к ней, как клещ. Он жрет этот фон тридцать лет! Поэтому он может веником махать, поэтому он может людей пугать. Он на стероидах Хозяина сидит!

Игнат откинулся назад, тяжело дыша.

— Вера думала, они друзья. А на деле… Чур охраняет Книгу не для тебя. И не для Веры. Он охраняет свою кормушку. Свой источник силы. Если Книгу унести из дома — Чур снова станет пылью. Прозрачным духом. А он этого ой как не хочет. Власти он вкусил.

Слова Игната падали в сознание Алены тяжелыми камнями.

Чур — паразит?

Картинка складывалась пугающая. Уютный ворчливый домовой, который готовит тушенку, на самом деле — наркоман, сидящий на игле чужой магии.

— Поэтому он меня к вам послал? — тихо спросила она. — Чтобы вы сказали мне… что? Что выхода нет? Чтобы я вернулась в дом, села на стул и стала новой Верой? Новой батарейкой для него и для Книги?

Игнат молчал. Он крутил в пальцах пустую кружку.

— Не знаю, — буркнул он наконец. — Чужая душа — потемки, а нелюдская — тем более. Может, и так. А может, он действительно Веру любил. Кто их, нечисть, разберет. Но я тебе одно скажу: в дом я не сунусь.

— Почему? Вы же знаете дорогу. Вы охотник.

— Потому что Чур меня не пустит, — отрезал Игнат. — Пока Иван был жив, Чур сидел под веником и не отсвечивал. А как Иван умер, а Вера Книгу приняла — Чур силу набрал. Я пытался к Вере прийти. Через месяц после похорон. Хотел Книгу забрать, утопить в болоте.

— И что?

— И то. — Игнат задрал рукав свитера.

На предплечье, от локтя до запястья, тянулись страшные, белые шрамы. Словно кожу сдирали когтями.

— Это не медведь, — сказал он спокойно. — Это порог дома. Я только на крыльцо ступил — а меня будто в мясорубку затянуло. Доски под ногами зубами стали. Дверь меня чуть пополам не перекусила. Чур свой дом держит крепко. Чужаков с оружием он на дух не переносит.

Он опустил рукав.

— Так что нет, внучка. В дом я не ходок. И тебе не советую возвращаться. Чур тебя использует. Выжмет досуха и новую найдет.

— Мне некуда больше идти, — сказала Алена. — У меня нет памяти, Игнат. Я забыла детство. Если я не вернусь и не разберусь с этим, я просто исчезну.

— Исчезнешь… — эхом повторил старик.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— А ведь ты похожа на него. На Ивана. Тот тоже упертый был, как баран. «Сдохну, но сделаю».

Он встал, подошел к печке, открыл заслонку и плюнул в огонь.

— Ладно. Вернуть Книгу нельзя — сожрут. Уничтожить здесь нельзя — рванет так, что от леса воронка останется. Оставить себе — станешь рабом.

Он повернулся к ней.

— Есть один вариант. Рисковый. Но Иван бы одобрил.

— Какой?

— Книгу надо переписать.

Алена моргнула.

— Что?

— Переписать долги, — пояснил Игнат. — Иван говорил, перед тем как пойти в Лес: «У Хозяина сила в том, что люди сами отдают ему память. Добровольно. Из страха или от горя. Это контракт».

Он подошел к столу и ткнул пальцем в рюкзак.

— Если ты Наследница, ты можешь менять условия контракта. Вера только записывала. Она боялась чернила потратить. А ты… ты можешь попробовать вычеркнуть.

— Вычеркнуть? — Алена вспомнила ряды фамилий. — Просто взять и вычеркнуть?

— Не просто, — покачал головой Игнат. — За каждое вычеркнутое имя придется платить. Своей кровью. Или своей памятью. Но если освободить должников… Если отпустить их души… Хозяин останется без пищи. И тогда он сам приползет.

— И что тогда?

— Тогда, — Игнат достал из-под лавки длинный, завернутый в промасленную тряпку предмет, — мы его встретим. Не как жертвы. А как охотники.

Алена молчала, переваривая услышанное.

Переписать Книгу. Вычеркнуть долги.

Это звучало как безумие. Как попытка разминировать бомбу с помощью молотка и зубила.

— А что случилось с дедом? — спросила она тихо. — Вы сказали, что он вышел из Леса. Вышел живым. Почему он умер на пороге собственного дома?

Игнат замер. Самокрутка в его пальцах тлела, забытая. Длинный столбик пепла изогнулся и упал на столешницу серым червяком.

Старик медленно раздавил его пальцем, превращая в пыль.

— Потому что он её нес, — глухо сказал он. — Три дня нес.

Он поднял на Алену глаза. В них стояла такая древняя тоска, что Алене стало не по себе.

— Ты думаешь, Книга — это бумага? Чернила?

Он покачал головой.

— Это концентрат. Это тысячи чужих жизней, спрессованных в один черный кирпич. Память весит, внучка. Горе весит. Страх весит больше всего. Когда ты берешь Книгу в руки — ты берешь на себя вес всей этой чертовой деревни.

Игнат отвернулся к темному углу, словно там, в тенях, показывали кинохронику тридцатилетней давности.

— Мы договорились так: я жду его у Ручья. С ружьем, с солью, с лошадью. Если погоня — отбиваемся и уходим на кордон.

Три ночи я сидел в кустах. Комаров кормил. Слушал, как Лес воет.

На четвертое утро туман пошел. Густой, как молоко. И из этого молока вывалился Иван.

Игнат закрыл глаза. Его лицо исказилось судорогой.

— Я его не узнал сначала. Уходил мужик здоровый, кровь с молоком. А вышел… старик. Волосы белые. Лицо серое. Идет, шатается, руками воздух хватает. А к груди прижимает этот чертов Гроссбух.

Он прижимал его так, словно это младенец. Или бомба, у которой чека выдернута.

Я кинулся к нему. Кричу: «Ваня! Бросай! Лошадь здесь!»

А он меня не видит. Глаза стеклянные. И шепчет одно: «Домой… К Вере… Домой…»

Игнат тяжело вздохнул.

— Он прошел мимо меня, как мимо пустого места. Я схватил его за плечо — меня током ударило. Не электричеством, а холодом. Руку обожгло так, что я заорал.

Он отмахнулся от меня, как от мухи. И пошел дальше. Через поле. К деревне.

А за ним…

Игнат понизил голос до шепота.

— За ним Лес шел. Туман полз по пятам, как живой. Деревья гнулись. Тени из оврага лезли — длинные, зубастые. Они боялись подойти к Книге близко, но ждали, когда он упадет.

Они знали: сердце не выдержит. Не может человек такую тяжесть долго нести.

Алена слушала, затаив дыхание. Она представляла эту картину: седой Иван, бредущий сквозь туман, и свита чудовищ за его спиной.