Фестиваль насилия (ЛП) - Уайт Рэт Джеймс

Я схожу со скутера и иду к нему, ухмыляясь.

- Я инвалид, сэр. Я инвалид!

Он пятится от меня, нижняя губа дрожит, суставы скрипят. Тростью он уже не пользуется, этот притворщик; держит ее вверх в каком-то жалком жесте защиты. Бесполезно. Я бью его дубинкой по левому колену, и он падает, воя и хватаясь за раздробленную ногу. Вставные зубы вываливаются, когда он кричит, и я нахожу это довольно забавным. Слезы заполняют морщины на лице.

- Теперь вы инвалид, - говорю я. - Установите соответствующие знаки для вашего автомобиля.

Я возвращаюсь на скутере к посту охраны и наблюдаю на мониторах за стариком, который тащится к магазину. Ему требуется около десяти минут, чтобы добраться до дверей. Кассирша помогает ему сесть в моторизованную тележку. Старик, наверное, врежется в витрины и стеллажи, устроив полный бардак, но это уже не моя проблема. Я замечаю, что он оставил фары пикапа включенными. Разберусь с этим, когда он вернется.

Я слышу басы еще до того, как машина въезжает на стоянку. Наверное, за полмили. К тому времени, как она доезжает, окна поста трясутся от звукового загрязнения и чрезмерного акцента на басах. Как вообще пассажиры этой машины - низкорамного драндулета с модными колесными дисками - могут наслаждаться этим звуком? Стекла затемнены так сильно, что я не могу разглядеть, кто внутри и сколько их. Я почти уверен, что такие темные стекла незаконны, но это не то нарушение, которое я уполномочен пресекать. А вот назойливый шум - полностью моя епархия.

Я подъезжаю на скутере к месту, где припарковался громыхающий автомобиль. К счастью, музыка стихает. Дверца водителя открывается, и вылезает тип в спущенных штанах и худи, мрачно глядя на меня, пока засовывает ключи в карман и захлопывает дверцу.

- Чего? - спрашивает он, склонив голову набок.

- Не включайте музыку так громко на моей стоянке, - спокойно отвечаю я.

- Иди на хуй, - отвечает он и поворачивается, чтобы идти к магазину.

Я ожидал такой реакции, поэтому нож уже в руке. Он был спрятанный в кармане куртки. У него острое, как бритва, шестидюймовое^[7] лезвие из лучшей стали марки М390. Я практиковался в своем ремесле, и двигаюсь быстро и точно. Рука вылетает, клинок сверкает в свете фонаря, и я бью ножом сильно и быстро, отрезая левое ухо панка. Оно падает на асфальт в фонтане крови, он орет, пятится от меня, врезается в свою дерьмовую машину, размазывая кровь повсюду. Я хватаю его за подбородок, удерживая голову, пока он орет, брызгая мне в лицо своим вонючим слюнями. Я отрезаю ему второе ухо.

- Больше никакой громкой музыки, - говорю я, не уверенный, слышит ли он меня теперь.

Я отпускаю его, и он, шатаясь, уходит, плача и крича, кровь капает у него с обеих сторон головы. Он устраивает изрядный бардак на асфальте. Ему, несмотря на его юный возраст, требуется слишком много времени, чтобы дойти до магазина. Когда он исчезает за автоматическими дверями, я с помощью пульта вызываю уборочную машину. Она вычищает кровь и сбрасывает уши в мусорное ведро. На машине парня все еще есть кровь, и я внимательно наблюдаю за ней, чтобы убедиться, что она высыхает, прежде чем капать на асфальт.

Вернувшись на пост охраны, я смотрю на мониторы. Пес возвращается, обнюхивая все вокруг. Я подумываю достать винтовку и пристрелить ее, пока она не успела помочиться на асфальт, но сдерживаюсь. Это лишь вопрос времени. Парень со спущенной шиной выходит из магазина, замечает прокол и бьет кулаком по капоту. Швыряет пакет с продуктами в машину, потом достает телефон и кому-то звонит, возвращаясь в магазин. Подросток идет через стоянку, все время глядя в телефон, ни разу не подняв глаз, чтобы посмотреть, куда идет. Я в шоке, когда он добирается до другой стороны, не врезавшись ни в одну машину. И слегка разочарован, что он не плюнул и не выбросил какой-нибудь мусор на асфальт. Подростки - самые веселые, но я не действую без веской причины.

Женщина средних лет выходит из магазина с тележкой, полной продуктов. В ушах наушники, она, похоже, напевает себе под нос. Подходит к выцветшему бордовому минивэну, открывает заднюю дверцу и начинает загружать туда чипсы, замороженную пиццу, "Kолу" и прочую вредную пищу. Среди покупок - огромная упаковка туалетной бумаги. Удивительно, но все влезает. Она закрывает заднюю дверцу, потом толкает тележку... в сторону... на другое парковочное место... и оставляет ее там.

Она, блядь, оставляет ее там!

Это тяжкое преступление на моей стоянке.

Второе тяжкое преступление за ночь.

Сука!

Я не могу запрыгнуть на скутер достаточно быстро. Максимальная скорость скутера - девять миль в час, и кажется, что вечность проходит, пока я добираюсь до этой оставившей тележку суки. Она уже забирается в минивэн, когда я наконец подъезжаю, пытается закрыть дверцу, широкие мамские джинсы сползают, обнажая трещину между ягодицами.

- Эй! - кричу я как раз перед тем, как дверца захлопнется.

Усевшись, она поворачивается и смотрит на меня, одна рука на ключе в замке зажигания, другая на дверце. На ней толстые очки, волосы взлохмачены. На толстовке написано, что она лучшая тетя в мире. Искусственная кожаная сумка через плечо достаточно велика, чтобы вместить экипировку целой детской футбольной команды.

- Тележка туда не ставится, - говорю я, кивая на брошенную тележку.

Сам вид ее, припаркованной незаконно, вызывает у меня отвращение.

- О, - говорит она, будто это новость.

Она печально смотрит на тележку, наверное, думая, какое это тяжкое бремя - переместить ее еще на тридцать футов к нужному месту.

Она вздыхает, вылезает из минивэна, хлопнув дверцей. Я спешиваюсь со скутера, сверля ее взглядом со скрещенными на груди руками, пока она медленно идет к тележке, качая головой. Она хватает ее и толкает к стойке, все еще качая головой и бормоча. Переднее правое колесо тележки крутится криво; нужно будет отметить и вызвать ремонт. Женщина запихивает тележку в стойку, где она с грохотом ударяется о прутья. Возвращается к минивэну, глядя в пол, игнорируя меня.

- Прошу прощения... - говорю я.

Она останавливается и смотрит на меня. Лицо пустое, безэмоциональное.

- Я уверен, вы знаете наказание за то, что оставили тележку на парковочном месте, - говорю я, вынимая катану из ножен за спиной. - На колени.

- Не думаю, что я это сделаю, - говорит она, уперев руки в бока.

Иногда так бывает: нарушители отказываются принять свою судьбу. Я готов.

- Ну, как хотите.

Я держу катану перед собой двумя руками, улыбаясь ей. Если она попытается убежать, я ее догоню - максимум три-четыре шага, - потом вспорю, вывалю кишки, а потом отрублю ее мерзкую голову.

Женщина лезет в свою огромную сумку и достает топор с двойным лезвием, похожий на боевой топор, но меньшего размера. Это неожиданное развитие. Иногда мне приходится драться с нарушителями, но обычно это вспыльчивые молодые парни, а не женщины средних лет. И у них никогда нет собственного оружия. Она бросает сумку на асфальт и сверлит меня взглядом.

- Давай, приятель, - говорит она с странной уверенностью в голосе.

Я бросаюсь в атаку, стиснув зубы, занося катану над головой. К моему шоку, женщина тоже бросается, занося топор. Наше оружие сталкиваются с металлическим грохотом, высекая искры.

- Ты мертва, сука! - ору я, размахивая катаной, как бейсбольной битой, целясь в шею.

Она уклоняется и бьет топором снизу вверх, едва не задевая мой подбородок.

- Я не мертва, пока ты не вырвешь мое гребаное сердце! - кричит она.

Я рублю с другой стороны, клинок катаны задевает ее правую руку, и толстовка мгновенно начинает там краснеть. Ее топор снова описывает дугу, разрезая мою куртку, но едва не задевая кожу живота. Я рублю снова и вскрываю рану на ее щеке, потом наношу глубокий порез на бедре. Женщина пятится, кровь льется по джинсам. Она слабеет, и я бью по шее, но лезвие топора отражает удар. Ее защитное движение выводит меня из равновесия, я кренюсь вправо и падаю на колени, вынужденный отпустить катану одной рукой, чтобы не рухнуть плашмя. Быстро подставляю ногу и начинаю вставать, когда вижу, как уличный фонарь отражается от опускающегося лезвия топора.