Троесолнца - Шунина Наталья

И только Нежин хотел изящным, но важным жестом подтвердить лестное о себе предположение, способное спасти от дальнейших домогательств педанта и обеспечить его заступничество, как что-то взяло его за горло, и он чётко произнес: «Нет, не так».

— Кхе-кхе, то есть как не так? То есть правильно я понял, вы по-прежнему ничего не читали?

— Да.

— А где мой список?

— Уплыл и окрасился.

— Как это уплыл и окрасился?

— Точнее, промочился в джинсах.

— Вы что, шутить сюда явились?

— Он промочился и окрасился, потому что шёл дождь, Сергей Иванович, но, если вам понравился эскиз и вы столько про него сказали, то почему это имеет значение?

— Потому, молодой человек, что ваше это интуитивное творчество, — он сделал коротенький и небрежный мах рукой, — не подкреплённое знанием и наукой, плоды будет давать такие же спорадические и взбалмошные, как и вы сами. Справедливости ради, я отметил достоинство вашего нового эскиза, но заступаться за вас не намерен, даже не просите. Более того, посоветую Павлу Артемьевичу хорошую замену.

— Сергей Иванович, но как это так?! Ведь вы эскиз даже Аксабрасом назвали, я хоть и не знаю, кто это, но чувствую! Я уловил, о чём вы… И планов, значит, несколько, значит, полифоничность есть в картине, уже ведь это многого стоит! Если вы за меня не заступитесь, то мне, Сергей Иванович, крышка, — подытожил он.

Бахрушин наморщил губы, почесал подбородок, искривив при этом самым скептическим образом рот:

— Мой ответ окончательный. А вам совет, присмотритесь-ка к посудине, на которой плаваете.

— Обязательно! Спасибо! До свиданья! И вашему педантическому кредо всего хорошего!

Едва не повалив одну из прялок в прихожей, художник выскочил от Бахрушина и двинулся к институту. На подходе к нему он увидел Луизу Николаевну. Вся в чёрно-белом, с вишнёвым глянцем на губах, в коротких перчатках с V-вырезом, длинной и тощей сумочкой, свисающей на металлической цепи почти до колен (дымчатых под прозрачным капроном), она как раз выходила из здания в облаке феромонов, чтоб уехать в интересном направлении.

— Луиза Николаевна! — запыханно окликнул Нежин и подбежал к ней. — Извините, можете мне уделить минуту?

— Конечно. Садись.

Они сели в машину.

— Можешь положить то, что принёс, сюда, — перст, освободившись уже от перчатки, показал на бардачок.

Нежин вытащил деньги и положил в указанное место.

— Ты меня подставил. Костряков зол. Надеюсь, ты понимаешь, что натворил?

— Позвольте мне объяснить! Как только я покажу вам новый эскиз, вы всё поймёте! — Бажен предпринял попытку развернуть эскиз и осветить им суровую красоту Луизы Николаевны, но она, повернувшись к нему скульптурным профилем, безапелляционно произнесла:

— Ты либо дописываешь то, что хочет Костряков, и улаживаешь с ним отношения, либо сам ищешь себе заказчиков. Неблагодарный мальчишка! А теперь выйди, мне пора ехать.

Что касается Луизы Николаевны, то далее её просить не имело никакого смысла. Точно. Даже словосочетание «просить о том-то Луизу Николаевну» в применении именно к этой даме, а не ее гипотетически-невзрачной тёзке (подобной колючке, рядом с гроздьями Strongylodon macrobotrys, опыляющимися летучими мышами), становилось лексическим non sensus, алогизмом и тарабарщиной, как, например, заявление, что «Петя попросил ягод в день второй рыбы-антилопы, когда пандилопус кричал римлянам: “Удалитесь, овцы, и извергнитесь!” — известно, что она выбирала объекты для благодеяния сама и всегда с прицелом. И так как все шли на её условия, то и знать, была ли она тщеславна-мстительна в случаях, когда её «ослушивались» или «подставляли» (хотя он так не считал), Нежин не мог.

Итак, в день рыбы-антилопы, следующий после первого, узнав ещё множественные имена того, что он предпочёл бы воплощать названными в своей абстракции «Троесолнцами» — Абрасакс, Акса-Брас, Красовит, Китоврас, Свар-Окти, — Нежин удалился и извергся.

После чего всю неделю ходил к Кострякову, но вход ему оказался туда заказан: «О, пустые баклажки, не хотят внимать настоящему гимну! Не желают видеть, как сверкающие газели воспарят спинами вверх, золотыми копытцами вниз. Им лишь бы застрять в болотце ослиноумия и брызгаться в нём до седьмой вечности! Пока не воззовут их и не спросят об их имени, а первый шагнёт и ответит: “Гоша я Стрякунов через эс вначале” и не расщепится на прописные “г”, “о”, “ш” и “а” в обратном от нас направлении, не сумев воспламенить дарованный ему огненный фитилёк»…

Нежин сидел на скамье во внешнем притворе. Цель у него была одна — выловить Кострякова и принести свои извинения за сказанное ровно месяц назад, в день такой-то и час роковой. Он едко ухмыльнулся своим несколько сказочным и дурным мыслям и продолжил рассматривать людей, спешащих к отправлению службы. Вот в притвор зашёл и Павел Артемьевич (о том, что он явится в храм, ему сообщила Ольга, как всегда, из сопереживания бедному отощавшему, вдрызг влюблённому юнцу). Костряков был немного хмур, серьёзен и важен, так как приступал к реализации идеи. Сейчас же перед ним стояла задача укрепить связи с православным духовенством, дабы в случае чего они не обрушивались на него с критикой за продвижение древнеславянской культуры, которая всё же (так прививалось обществу) ассоциировалась с сектантством и отклонением от основного русла. Ему надо было обозначить и всенаглядно показать, что близко ему и православие, а не только китоврасы, переворачивающиеся всеми именами бога, но только не Христа.

Бажен, чуть съёжившись, подошёл к Кострякову.

— Павел Артемьевич, — проблеял Бажен и так разгневался на себя за этот оробевший тон, что готов был продолжить: «Вы…» (слово, обозначающее срамной уд) и просто дать ему кулаком. Но, к счастью, он запнулся.

— Ну, — ответил только Костряков с тем усталым видом, как будто ему докучают мыши.

И он это произнёс так невыразительно, что это «ну» могло трактоваться как «фу, пшёл отсюда» или вопросом: «зачем пришли?» Это юношу сбило с толку, он повторил его имя, но потом нашёлся:

— Вы примите извинения, Павел Артемьевич! Мог бы я с вами поговорить?

Заказчик повернулся, оглядел его, так как всё это время даже не позволял пускать упрямца к себе, хмыкнул и произнёс: «После». Бажен смиренно качнул головой, мол, я подожду-подожду. Костряков, поднявшись по трём широким и низким ступеням, смешался со всеми прихожанами, которые стояли, плотно прижавшись друг к другу.

Тем временем Нежин сел снова на скамейку. Изрядно напряжённый, он созерцал мир горний и мечтал о Троесолнцах. К окончанию службы он был уже изрядно подкоченевший и изголодавшийся, так как ел в последний раз вчера и снова выполнял невидимое правило, запрещающее ему вкушать пищи земной перед важной встречей и просьбой, которая, он загадал, будет окончательной и последней, что бы ему Костряков ни ответил.

Наконец, деревянная дверь храма отворилась, горячий свечной воздух и тёплый пар елеепомазанных смешался со стужей, и люди стали выходить, крестясь, кланяясь и чуть задевая друг друга. Кострякова в этом плотном тёплом потоке было не видать. Люди выходили и выходили: обновлённые, вырвавшиеся, заплаканные или сонливые, скучные и воодушевлённые — все были разные. Вышла красивая женщина-шиншилла, зелёные глаза её скользили мягко, травоядно, всё уравнивая. И как ему захотелось проследить историю этих глаз: вычленять их выражение в тот или иной момент их жизни и дорисовывать целое по тому, что приоткроют глаза. Он практически влюбился… А глаза проплыли пушистой дымкой, не соприкасаясь с порошащим вкривь и вкось ноябрьским снежком и чьим-то воспламенённым взором. Художник повертел головой, соображая, что же делать в связи с явленным амурным волнением, но, заприметив митрополита, идущего с Костряковым, понял, что должен, увы, допустить, что эти рокочущие туманы-облака, быть может, никогда не пройдут по зримым ему горизонтам… Никогда… «Ну что ж, плывите по пространствам без меня!»