Коляска (ЛП) - Кинг Джозеф Хиллстром "Хилл Джо"

Здесь, на дорожке для верховой езды, без свидетелей и судей, без тех, кто сочтет его глупым, он мог катить коляску, гуляя с ребенком, которого никогда не было. Он мог петь ему, если хотел, а он хотел. Он пел «Baby Won’t You Please Come Home», и на этот раз он пел припев, и это даже не казалось странным.

Baby won’t you please come home?

Because your daddy’s so alone.

Он увидел белую вспышку краем глаза и оглянулся, подумал, что мельком увидел бородатую неясыть. Это был всего лишь круг обнаженной древесины на стволе тиса, голая древесина была самой яркой вещью в полумраке. Он был размером с человеческое лицо, и, подойдя ближе, он увидел надпись, вырезанную на мягкой древесине:

ЕФРЕМ АШЕР, КАЮЩИЙСЯ, ИСТЕК КРОВЬЮ ЗА СЕБЯ,

АННУ, ГРЕЙС, МИРИАМ, ДОЛОРЕС, ГАРМОНИ, ЛИКОВАНИЕ

И НАШЕГО СПАСИТЕЛЯ ИИСУСА ХРИСТА

ПРИНЯТ В СЕЙ ВЕЧНЫЙ ЗАВЕТ 13 ФЕВ 1943

Он оглянулся на пройденный путь и увидел еще один круг ободранной коры на следующем тисе. Их было легче разглядеть в жутком полумраке. Обнаженная древесина ловила угасающий солнечный свет и мерцала. Все деревья были отмечены одинаково. Он осознавал это, когда ребенок издал скрипучий плач из коляски, как дети делают, когда папа перестает катить коляску.

Это птица. Как в прошлый раз , подумал он.

Ребенок закричал снова, и больной укол тревоги, почти электрической природы, казалось, пронзил его кости.

— Нет, не птица. Это лиса, — сказал он вслух. Во рту у него пересохло. Это птица, это самолет , подумал он. Это невозможный ребенок .

Ребенок снова издал скрипучий звук страдания, и он оказался не в силах повернуть голову и посмотреть. Он решил, что лучше протереть очки. Он не знал, ужаснулся он или восхитился. И то, и другое, возможно. Уилли снял их и протер полой рубашки — они были покрыты желтой пыльцой — а затем наклонил их так, чтобы увидеть коляску, отраженную вверх ногами в кривизне линз. Ребенок поднял одну пухлую ручонку и снова опустил ее.

— Я этого не видел, — сказал он, но, повернувшись обратно, он не заглянул в коляску. Как только он встал за ручки, он был в безопасности — он не мог видеть внутрь коляски. Тент закрывал обзор. Все будет хорошо, когда он снова начнет катить, решил он. Лиса убежит, когда услышит грохот и лязг коляски, поднимающейся в гору. К тому же, ребенок успокоится, как только они снова начнут двигаться, даже если ребенка нет.

Он оказался прав. Он больше не слышал (ребенка) лису, и вес, смещавшийся туда-сюда в коляске, был от продуктов, а не ребенка. И неважно, что это не было похоже на сумки. Это катилось иначе. Это двигалось.

Уилли должен был бы встревожиться, но, поднимаясь на холм, приближаясь к сараю, он обнаружил, что ухмыляется, его лоб покрылся испариной, которую нельзя было полностью списать на усилие. Одни мужчины рождены, чтобы играть в футбол, трахать моделей и быть на ТВ; другие — чтобы поступить в Йель и баллотироваться в Конгресс. Уилли был рожден, чтобы катить коляску... чтобы выйти из своей несчастливой жизни и войти в зеленый лес чего-то лучшего. Ему было только жаль, что дорожка для верховой езды такая короткая, даже не полная миля. Он бы с радостью катил коляску, пока не уйдет весь дневной свет и за его спиной не взойдет луна. Он мог бы катить ее всю ночь.

Он снова оставил ее в сарае. Он больше не беспокоился о еноте. Того предупредили.

восемь

В ту ночь настала его очередь услышать это: стальной хлопок дверцы для собаки внизу. Это разбудило его чуть позже часа ночи. Ветер ревел, и дом скрипел. Здесь часто становилось ветрено после наступления темноты, порывы мчались вдоль края хребта, трепля деревья и напирая на дом.

Он устроился поудобнее на подушке и проигнорировал, когда дверца для собаки хлопнула снова. Починю утром , подумал он.

Но утром у него были другие заботы.

девять

Марианна собиралась уходить, сразу после завтрака. Она встречалась с парнем на городской свалке, чтобы поговорить об избавлении от какой-то ветхой мебели, оставшейся в доме. Но едва она открыла входную дверь, как издала кашляющий стон неудовольствия и отступила в гостиную.

— Уборка в первом проходе, — сказала она.

Уилли сидел за разделочным столом на кухне — они привезли его с собой из Бруклина — доедая последнюю корочку тоста. Он соскользнул с табурета, вопросительно посмотрел на нее.

— Мертвый енот на крыльце, — сказала она. — Я не буду его трогать.

Он вышел в теплеющий день. Енот лежал на боку, доски еще были влажными и поблескивали ее кровью. Какое бы животное ни настигло ее, оно вспороло ее от горла до паха и тщательно выпотрошило. Оно также унесло с собой ее голову.

Уилли нашел под раковиной резиновую кухонную перчатку и натянул ее. Он вернулся на место преступления, ухватил тушку за неприятно одеревеневший хвост и отнес через луг к опушке леса. Он держал труп подальше от себя, замахнулся и швырнул его в сосны.

— Правильно, дорогуша, — сказал он. — Нарывайся и узнавай.

десять

Первый раз, когда он услышал ребенка, он был прикован к месту этим звуком, лишен дыхания смесью страха и очарования. Во второй раз, когда он увидел отраженную в очках пухлую размахивающую ручку, его пронзил шок. Но в последующие дни любая тревога, которую он чувствовал, настоялась, как чай, во что-то другое: любопытство и желание снова услышать ребенка.

Уилли хотел побыть наедине с коляской, пройтись по аллее тисов, скрытым в этой клетке из искалеченных черных ветвей. Брайан Гудкайнд называл это воронкой. Разве родовой канал тоже не своего рода воронка? Уилли и верил, и не верил, что иногда в коляске был ребенок. Он и верил, и не верил, что видел, как та размахивала пухлой ручкой. Он ходил по тропе, и тропа уносила прочь его боль и его страдание, и, да, его обиду, его совершенно оправданную обиду на космические силы, которые его поимели. Дорожка для верховой езды фокусировала всю эту энергию во что-то, что он почти мог поднять и держать, во что-то, что хотело, чтобы его держали и пели ему. Ему нужно было катить еще немного, еще дольше. Он думал, если он прокатит коляску еще раз или два, он, возможно, вернется из деревенского магазина с ребенком вместо продуктов. Пухлым младенцем с нежной кожей его матери, серо-голубыми глазами его отца и пухлыми, хватательными ручками.

На мгновение, в последний понедельник месяца, показалось, что его шанс снова побыть наедине с коляской представился. Марианна заглянула в шкафчик и обнаружила, что у них кончились кофейные фильтры.

— Полагаю, ты не хочешь сбегать в деревенский магазин и взять? Можно еще взять пончики с сидром. Тебе они нравятся.

— Я пешком пойду, — сказал он. — Приятная прогулка.

— А знаешь, что еще приятно? Кофе, который не нужно ждать час. А знаешь, что еще приятно? Оставаться в браке.

Он подбросил ключи от машины и поймал их с побрякиванием на выходе из дома.

Гудкайнд был занят. Он был у прилавка гастронома в глубине, вовлеченный в громкий и веселый спор с парой обгоревших на солнце мужчин в мешковатых шортах — ньюйоркцы, приехавшие на выходные порыбачить, подумал Уилли. Гудкайнд поднял руку ладонью наружу, чтобы успокоить обгоревших туристов, и сказал умиротворяющим тоном: — Говорю вам, ребята, только то, что вы уже знаете: каждая мысль в вашей голове — это простой электрический импульс. Чувствительный 5G-приемник легко улавливает электрические сигналы, посылаемые вашим телефоном. Неужели так сложно поверить, что они могут также детектировать синапсы, срабатывающие в вашем мозгу? Туристы снова начали реветь. Жена Гудкайнда, крепкая, безучастная женщина лет шестидесяти, пробила покупки Уилли, не глядя на него.

Он нес свою сумку к машине, когда его взгляд случайно скользнул к каретному сараю, и он увидел девушку, стоящую в открытых воротах, ту самую девушку, которая говорила ему оставить коляску. Она прикрывала рот рукой, и когда он посмотрел на нее, она вздрогнула и быстро отступила в сумрак.