Большая охота Крика - Хеллмейстер Саша

Да, когда-то давно мы знали друг друга, когда-то давно – я уже не помню, сколько циклов назад и в какой из жизней – я уже целовала его так и принимала его, становилась с ним одним целым. Если закрыть глаза, вспоминается легче…

Я скользнула рукой ниже по смуглой шее и сжала ее. Он позволил это сделать и не оттолкнул, напротив – язык глубже проник в меня, танцуя по моему и заставляя желать большего. Или, по крайней мере, не останавливаться.

Наше время подходило к концу.

Тогда он вошел, и я выдохнула ему в губы имя, которое любила больше собственного. Стремясь стать единым, неделимым целым, он толкнулся глубже и замер, ощущая, как я сжимаю его в себе. Я знала, чего он желал, потому что хотела того же прямо сейчас. Я перебирала это имя на языке, как четки, пока по нему плясал чужой язык, и огибала кончиком белые острые клыки, слегка выдающиеся из ровного зубного ряда. Под моими сомкнутыми веками скользили и вспыхивали наши общие, одни на двоих, воспоминания, и погружаясь в них глубже, как в темные глубины озера Мусхед, близ которого жил мой Виктор Крейн, я вспоминала и себя тоже. А потом открыла глаза. Под веками Вакхтерона мелькали яркие вспышки серебряного света, озарявшие смуглое лицо.

Я поцеловала его в шею. Он лег щекой мне на висок, коротко простонал – и благодаря тому голосу я вспомнила, каким мягким и беззащитным он порой мог становиться, особенно в моих руках. Я качнула бедрами навстречу, и он дрогнул и отвердел внутри еще сильнее. Он задевал во мне нечто большее, чем плоть, перевитую нервными узлами, по которой прокатывался своей плотью; то было сплетение душ, и пальцы, которыми он мял и гладил мое тело, будто вплавились в него, стали частью меня – как я стала частью его. Желающее, соединившееся, слитое в едином порыве тоски друг по другу двухголовое чудовище, я и он, дрожало. И он, и я задыхались перед тем, как все прекратилось бы.

Вдруг Вакхтерон резче лег на меня грудью, будто оступился. Коротко клокотнув горлом, он отстранился, сжав руки у меня на бедрах. Теперь на нем снова появилась маска.

Он выскользнул из меня, отпустил и упал на колено. За его спиной клубился туман.

– Вик!

Я присела рядом на корточки, взяв его за плечи, и с ужасом поняла, что он обмяк и повалился вперед. Оседая в моих руках, он успел выдавить прежде, чем я заметила это: тонкую паучью лапу за его спиной, уходящую в бездонную глубину тьмы, которой стала комната, дом, город – все вокруг. Земля почернела вокруг нас, границы спальни стерлись под ногами. Тихо прижавшись к Вакхтерону, я шепнула:

– Что это? Почему все меняется?

Мир дрожал, дрожали и границы стен, и потолок, и окно, и луна за ним.

– Потому что я знаю…– глухо сказал Вакхтерон и полез рукой в карман. Вынул он ее оттуда, уже сжимая в кулаке алую ленту.– Я наконец знаю…

С потрепанными краями, но еще яркую. Длиной в локоть. Сделанную из хорошего, крепкого шелка – такую же, как моя.

Он тихо дрогнул, согнувшись от боли. Я опустила глаза и расширила их в ужасе, поняв, что грудь его пронзает огромный черный коготь.

– О боже…

Очень медленно коготь потянул Вакхтерона прочь от меня, в черную бездну, разверзшуюся за его спиной. Воздух теперь разил сыростью и мертвечиной. Дом задрожал, стены и крыша с громким стоном разошлись – и там, в огромной бреши между ними, на фоне сумерек я увидела ее.

Огромную, жуткую Паучиху. Она смотрела на меня в ответ, и в ее глазах, блестящих в лунном свете, точно черные жемчужины, я видела усмешку.

Вакхтерон нашел в себе силы поднять на меня взгляд. Руки его я не отпускала, как бы нас ни пытались разлучить. Теперь мне казалось: когда это случится, произойдет нечто страшное.

– Боже, Лесли,– шепнул он.

Крыша надо мной дрогнула, и второй паучий коготь медленно спустился в разверстую щель мне за спину. Он ожидал меня – свою жертву, и Вакхтерон с усилием поднялся с колена на ноги, наколотый на паучью лапу, как бабочка на иглу. У него был только один выход, чтобы я возродилась, и я знала, что он этого не хотел. Умирающий и потерянный, он, покачиваясь, подошел ко мне.

– Уже слишком поздно,– сказал он.– Наше время кончилось. Она здесь. И она голодна.

Я знала, что последует за этим, и протянула к нему руки. Он обнял меня, дрожа всем телом; обнял крепко и сильно, а затем грудь пронзило болью, и я сдержала крик, уткнувшись в еще теплую мужскую шею. Вакхтерон упал на колени вместе со мной. Он вынул нож из моей раны и придержал меня за талию, наблюдая за тем, как свет жизни гаснет в моих глазах. Он не мог противиться Иктоми, потому что был охотником, а я – его жертвой. И только что нам об этом напомнили.

Кровь из моей раны капала на землю, расплываясь алыми соцветиями. Умирая, я неотрывно наблюдала за Вакхтероном.

Нас с ним разлучили уже дважды, и первый наш раз я почти что вспомнила. Тогда-то она и растащила нас в разные стороны. Меня – наверх, в полосу тумана, в забытье, а его – во тьму.

Нам напоминали, что мы с ним – люди совершенно разного порядка, и в цикле порядок этот был нерушим.

Он пробудился среди тумана, и когда открыл глаза, тело его, точно роса, покрывали бисеринки крови.

Даже не спрашивая, он мог бы понять, чьей была та кровь, и от одной мысли ему становилось плохо.

– Ты наконец очнулся.

Женщина, стоявшая неподалеку от металлического стола, к которому он был прикован цепями, была ему незнакома – и в то же время он поразительно ясно знал, кто она. Ему не нужно было смотреть в ее лиловые глаза и не нужно было видеть ее красивое смуглое лицо, чтобы понять: перед ним – Иктоми.

– Иногда мне кажется, люди, даже такие умные, как ты, по сути своей, не понимают, что такое высшая цель, хотя всю жизнь свою стремятся достичь ее или хотя бы понять. Приблизиться к тому, что вы называете смыслом, ради которого существуете.

Сглотнув, Вакхтерон напряг руку, затем другую, но цепи держали его крепко, и он знал, что не мог вырваться, хотя пробовал. Пробовать всегда стоило.

– Вы ищете его, а смысл заключается лишь в том, чтобы просто жить. В самом процессе,– продолжила Иктоми.– Поскольку ничего иного извлечь из нее невозможно, а значением разные события наделяете вы сами. Ведь вы – созданные от скуки создания, чтобы онкве [6], богам, населяющим небытие, не было в величии своем и незыблемом могуществе так… одиноко. А если вы созданы по подобию нашему, значит, сути вашей и цели нет вовсе, ведь нет цели и у существования таких как мы, ибо мы вечны и бесконечны. И в отличие от вас, глупыми вопросами не задаемся. Однако…

Она сделала к нему несколько шагов, и на стены упала огромная паучья тень. Вакхтерон, дрогнув, задергал цепи яростнее, силясь выбраться. Но тут же прекратил и замер, когда Иктоми, встав близ его стола, так похожего на стол для разделки трупов, нежно положила ладонь ему на живот.

– Однако, как и у вас, у нас есть нечто особенное. Наши желания и решения. Много лет назад я решила, что больше не хочу смотреть на гибель одного мира за другим, которые создания, подобные мне, так небрежно уничтожали. Со временем я прикипела к миру людей, не столько потому, что вы нравитесь мне.

Она напрягла пальцы, и острые ногти едва вошли под кожу Вакхтерону. Он сжал челюсти, не желая показывать собственной боли.

– Сколько потому, что я придумала для вас слишком много всего интересного. Мне нравится создавать, и то, что я создала в вашем мире, прекрасно. А прекрасное достойно того, чтобы существовать. Кто-то полагает, я лишь жалкий имитатор, отражатель существующего порядка вещей и их свойств, но это ерунда: все не так просто, и я предтеча многих вещей, которые вы знаете.

Ногти, острые и похожие скорее на лезвия, проникли глубже, и Вакхтерон коротко выдохнул. Иктоми улыбнулась. Улыбка ее была зубастой, на человеческую непохожей. Паучья тень ее, огромная и страшная, заскользила по стене.

– Великое добро невозможно без великой жертвы. Тебе ли не знать? Ты, человек, нашедший смыслом своей жизни месть, разве ты не согласен со мной? Видимо, нет. Ведь все, что ты сделал сейчас,– отдалил на шаг спасение вашего мира, потому что решил вспомнить женщину, которую должен убить.