Очень быстро, почти физически.
Потому что она говорила несправедливо. Он ведь не всегда анализировал. Он умел слушать. Иногда. Он помнил, как однажды они сидели на кухне до трёх ночи, и Вика рассказывала про мать, а он ничего не сказал, только держал её за руку.
Правда, потом утром написал ей длинное сообщение с выводами о том, почему ей нужно выстроить границы.
Он вспомнил это и не стал спорить.
— У меня на работе сейчас…
— Я знаю, — перебила Вика. — У тебя на работе всегда сейчас.
— Это другое.
— Конечно. Всегда другое.
Она посмотрела на него устало.
— Расскажи.
Он поднял голову.
— Что?
— Что там происходит. Без схемы. Без вывода в конце. Просто расскажи.
Он попытался.
Сначала получилось плохо.
— У нас есть проект, и город требует…
Вика подняла бровь.
— Уже нет.
— Хорошо.
Он помолчал.
— Нам предлагают отдать имена людей.
— Какие имена?
— Тех, кто спорит. Пишет. Злится. Организует других. Тех, кого можно назвать источником напряжения.
Вика перестала крутить кольцо.
— А вы?
— Мы не хотим.
— Но?
— Но, если не дадим, проект заберут. Институт потеряет деньги. Люди — работу. И проект всё равно продолжат без нас.
— И что ты хочешь сделать?
Он выдохнул.
— Я не знаю.
Это получилось настолько просто, что он сам не сразу поверил.
Вика кивнула.
— Вот.
— Что — вот?
— Вот так и надо было прийти.
Они сидели молча.
Не примирённо. Не счастливо. Просто молча.
Из соседней квартиры доносился звук дрели. Вика посмотрела на потолок.
— У них ремонт с мая.
— Может, это не ремонт, — сказал Алексей. — Может, они строят контур безопасности.
Она улыбнулась.
— Вот по такому тебе скучала.
— Какому?
— Такому, когда ты бываешь живым раньше, чем умным.
Он хотел ответить что-то хорошее.
Но не нашёл.
Потом Вика сказала:
— Я не знаю, что будет с нами.
— Я тоже.
— И это тебя пугает?
— Очень.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что хоть что-то ты не пытаешься немедленно починить.
Он усмехнулся.
— Не обольщайся. Я пытаюсь. Просто пока не получается.
— Вот и не пытайся сегодня.
Она встала, подошла к нему и коротко поцеловала в лоб.
— Иди домой, Лёш.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я говорю: иди домой. Это разные вещи.
Дома он не включил свет.
Сел за стол, открыл ноутбук.
Внутри было много всего.
«Долбоеб укрепляющий».
«Долбоеб профилактический».
«Долбоеб измерительный».
«Долбоеб свой-чужой».
Он создал новую страницу.
Написал заголовок:
Долбоеб спасательный.
Поставил точку.
Потом написал:
Долбоеб спасательный — человек, который помогает другим так активно, что никто уже не может понять, нужна ли ему была помощь.
Прочитал.
Удалил.
Написал:
Отличительной особенностью спасательного долбоеба является уверенность, что любой чужой кризис можно решить при помощи правильной интонации, своевременного совета и личного присутствия, заранее согласованного с самим собой.
Удалил и это.
Он сидел перед пустым экраном минут двадцать.
За окном во дворе хлопнула дверца машины. Потом кто-то крикнул: «Подержи!» Потом всё затихло.
Алексей положил руки на клавиатуру.
Ничего остроумного не приходило.
Ничего точного — тоже.
В два семнадцать зазвонил телефон.
На экране высветилось: Борис Михайлович Архив.
Алексей взял не сразу.
— Да?
— Алексей?
— Да.
Голос Бориса Михайловича был тихим, но не сонным.
— Приходите в архив.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Что случилось?
Пауза.
— Лучше не по телефону.
— Это из-за списка?
— Всё теперь из-за списка.
Алексей сел ровнее.
— Борис Михайлович, что вы нашли?
— Не то слово.
— Тогда какое?
Старик вздохнул.
— Приходите. И лучше без Егора.
— Почему без Егора?
— Он будет шутить.
— Он всегда шутит.
— Вот именно. А сейчас надо немножко бояться.
Связь оборвалась.
Алексей ещё несколько секунд смотрел на телефон.
Потом открыл письмо от города.
До девяти утра пятницы оставалось пятьдесят восемь часов и сорок одна минута.
Он закрыл ноутбук, надел куртку и вышел.
На лестнице перегорела лампочка между третьим и вторым этажом.
Алексей спускался в темноте, держась рукой за холодные перила, и думал, что, возможно, это и есть самая честная форма городской навигации: тебе говорят, куда идти, но свет включать никто не обещал.
Глава 17. Папка без номера
НИИ: «Исторический прецедент предиктивной оценки».
Алексей: «Долбоеб исторический».
НИИ ночью выглядел честнее.
Днём он притворялся учреждением: люди шли по коридорам с пропусками, носили папки, ставили подписи, пили кофе из автомата и создавали впечатление, что всё происходящее кем-то предусмотрено.
Ночью оставались длинные пустые коридоры, зелёные огоньки аварийного освещения и двери с табличками, за которыми, как выяснялось, можно было хранить что угодно.
Алексей вошёл через боковой вход. Вахтёр дремал за стеклом, положив голову на сложенные руки. На столе у него работал маленький телевизор без звука. По экрану бегала женщина в ярком пиджаке и что-то очень уверенно объясняла.
Вахтёр поднял глаза.
— Нечаев?
— Да.
— В архив?
— В архив.
Вахтёр посмотрел на часы.
— Архив ночью — это хорошо.
— Почему?
— Потому что днём там всё время люди.
Он снова положил голову на руки.
Архив находился в дальнем крыле, за бухгалтерией и бывшим кабинетом охраны труда, который теперь назывался «Зона гибкой проектной координации» и по-прежнему был заперт.
У двери горел свет.
Борис Михайлович сидел за маленьким столом в коридоре и пил чай из стакана в металлическом подстаканнике. Перед ним стояли две папки, коробка с надписью «Канцелярия. Не списывать» и пластиковая бутылка воды, в которой плавал лимон.
— Вы быстро, — сказал он.
— Вы сказали бояться.
— Я сказал немножко.
— Я постарался дозировать.
Борис Михайлович кивнул, будто это было приемлемое начало для важного разговора.
— Садитесь.
— Здесь?
— Здесь. В архиве стулья старше большинства документов. Не надо давать им лишний повод.
Алексей сел.
Папки были обычные, серые, с потёртыми уголками. На одной шариковой ручкой было написано: «Проект “Структура-1”. Материалы. 1998–2001». На другой — ничего.
— Вы меня ночью позвали показать папку? — спросил Алексей.
— Нет. Папку я бы вам и днём показал. Ночью я вас позвал потому, что днём вы бы не поверили.
— А сейчас поверю?
— Сейчас вы приехали и не торопитесь.
Он подвинул к Алексею папку без номера.
— Откройте.
На внутренней стороне обложки был приклеен пожелтевший лист. Вверху стоял старый логотип НИИ, ещё без нынешнего названия. Ниже — напечатано:
**Не для классификации.
Использование результатов допускается исключительно в исследовательских целях.**
Алексей перечитал.
— Очень обнадёживает.
— Там дальше интереснее.
Первый документ назывался: «Предиктивная модель социально рискованных решений».
Алексей сначала подумал, что Борис Михайлович шутит.
Потом увидел дату.
1997 год.
Текст был написан тяжёлым, уверенным языком девяностых — когда любая таблица ещё казалась обещанием порядка, а любое слово «модель» звучало как пропуск в нормальную жизнь.
