Псарыня-боярыня и Серый полуволк (СИ) - Нагорная Екатерина

— Ярослава, — услышала я ласковый голос, — псарыня Ярослава, ты чего это удумала? То в бой рвёшься, а то от ранки малой чувств лишаешься.

А это приятно — очнуться в руках красавца-боярина.

«Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» — бодро телеграфировало под ухом сердце Пересвета.

«Надо же, такой молодой, а уже тахикардия...» — подумала я.

Боярин держал меня на руках, бережно прижимая к груди, и, кажется, не очень понимал, что со мной делать — просто стоял, держал и в глаза смотрел, улыбался. А взгляд не льдышки колючие, не рентгеновские лучи, а небо летнее, море тёплое. Так бы и смотрела в ответ бесконечно, только чувствую — щёки горят-полыхают, глаза в обмороке от смущения — ресницы над ними как веерами машут. Спрятала лицо на груди у боярина, он усмехается:

— Ах ты воин с косой, глаза-вишни!

Ишь ты, смешно ему! Смущение быстро сменилось на возмущение. Стала я из рук боярских вырываться, а Пересвет всё ухмыляется:

— Тише, тише, псарыня Ярослава! Ты же на ногах стоишь еле-еле, а всё буянишь.

Ах ты ж, зараза какая, а? Смешно ему. Да я... Взгляд упал на покусанные руки и снова, здравствуй, занавесочка.

***

Кто-то бережно мазал мои раны какой-то пахучей мазью, накладывал повязку. Руки явно были мужские. Неужели боярин решил лично поухаживать? Я даже подсматривать не хотела — а то опять хиханьки свои начнёт, всё испортит. Так и лежала, размышляя, если у них тут что-нибудь противостолбнячное, а ещё от бешенства бы укольчиков. Кто его знает, что с этими дурацкими собаками случилось. Когда, по ощущениям, перевязка закончилась, я медленно открыла глаза, намереваясь бросить на Пересвета благодарный взгляд, но...

Благодарный взгляд достался Хнышу. Чёрт...

— Я тут, это... — смутился помощник и коллега. — Я тут снадобье тебе на раны положил. Заживёт, как на собаке, ага.

Ну почему это оказалось так смешно? Я посмотрела на заалевшего Хныша и расхохоталась. Он сначала насупился, а потом тоже засмеялся. Ох... Это нервное, просто нервное.

Хуже всех пришлось бедняге полуволку. Серого рвали всерьёз.

Когда игры в мёртвую царевну закончились, я рванула к нему, мысленно отвешивая самой себе крепкие подзатыльники за бессердечие и моральную распущенность: «Что ж ты за человек такой, Нечаева? Одни мужики на уме, а там...» Серый лежал весь перевязанный, благоухая кровью, псиной и тем же самым снадобьем, что лечило сейчас мои руки.

— Как ты, Серенький? — я опустилась на колени, ощупывая, осматривая, пытаясь понять, насколько всё плохо.

Полуволк слегка шевельнул хвостом, потянулся к моей руке и тоненько заскулил:

— Бо-о-ольно!

— Я понимаю. Кости целы? Что там под повязками твоими? Что псари говорили?

Серый снова застонал. Сердце замерло на полустуке и камнем ухнуло куда-то под желудок. Я прижалась лбом к лохматой полуволчьей башке:

— Ты держись, дружочек, ты выздоравливай. Ты мне очень нужен, понимаешь?

Я очень-очень старалась не разреветься: потерять второго за полгода... О первой, которая там, ну... Нет! Не думать! Не вспоминать! Держись, Ярослава, держись — не надо!

Вернулся Хныш, посмотрел на всхлипывающую меня и едва живого Серого и сказал:

— Да там не так плохо всё. Жить-то будет. Порвали, конечно, не без этого, так заживёт... Как на собаке... Сам же говорил.

Слёзы испарились. Серый как-то смутился, прикрыл глаза и прикинулся неживым, ну или спящим. А я недоумённо воззрилась на помощника:

— Так ты знаешь, что Серый говорящий?

Теперь смутился Хныш:

— Это... Ну да. Он щенком ещё пытался слова разные сказывать.

— И ты никому не сказал?

— А зачем? Стали бы лохматого на цепи водить, на ярмарках диковину показывать. Не дело это.

— Неужто думаешь, что боярин на такое недоброе дело способен?

— Дак чего боярин? Один знает, другой, а там и всем ведомо. Сведут со двора — дурень же совсем. Кому от это хорошо будет?

На дурня Серый обиделся. Хотя Хныш был совершенно прав, что уж там. Я вскочила на ноги — ладно, чуть-чуть кряхтя, поднялась — и порывисто обняла помощника:

— Значит, секрет, друже Хныш?

— Значит, секрет, псарыня Ярослава.

Смотрели друг на друга, улыбались счастливо и глупо. А там, снаружи, бушевали гром и молнии — доннерветтер, как он есть. Боярин Пересвет распекал на все лады Колояра, караульных, дворовых и вообще всех, кто попался под руку, за то, что не шли на подмогу, что весь бой на псарне пропустили, о жизни и здоровье господина своего не думали, не беспокоились. И вообще! Виноватые голоса бормотали, что, мол, ничего такого снаружи слышно-то и не было. Ни воя, ни лая, ни шума никакого, ни криков.

Вот странно, да? То ли колдовство, то ли заговор дворни. Непростая такая ситуация. Дело решил гневный и испуганный крик Зайца: он вышел из дальнего загона со странной штукой в руках — что-то вроде собаки из шариков, только из травы. Как та змея в спальне боярина.

И вот тут уже никому смешно не было. Эти проклятые сорники, кем бы они ни были, собирались избавиться от нас с Серым. Просто повезло не им, а нам.

Меня снова вернули в терем. Правда, жить, а не работать. И вместе с полуволком. Как ни закатывал глаза Колояр, как ни шипела змеища-Малуша, а боярское слово сказано, брови соболиные на все возражения гневно нахмурены, молнии синие по сторонам размётаны, и теперь у нас была своя собственная маленькая комнатка на двоих — недалеко от покоев боярича Дана. Видно, так охранять нас всех проще. Хотя, как я недавно узнала, сорники по зиме в спячку впадают, так что у воришки того не обморок, а спячка началась. Может это он и собачку травяную подбросил?

В общем, воли у меня внезапно резко поубавилось. У нас троих, если быть точной. Могли вообще под замок посадить — сталось бы с Пересвета. Хорошо, что зима. Всё спокойнее. А к весне видно будет.

Глава 6

На Коляду — это у них тут Новый год такой — гости к нам пожаловали. Князь с малой дружиной. Не то чтоб званый-жданный, но, как-никак, начальство. Как тут откажешь?

То, что боярин наш верноподданническими чувствами не особенно страдает, а с ним вместе и его люди, не то чтобы демонстрировалось, но как бы намекало. Куда-то исчезли с псарни несколько лучших собак, пару лошадей с самого утра увели в посад — подковать — да так и не вернули. Девок сенных по домам разогнали, вместо них молодок строгих привели да тётушек степенных. Как Малуша зубами скрипела, на улице слышно было — этих-то так не погоняешь.

Ну это всё я не сразу заметила. С утра самого с Серым возилась: сначала перевязка — у него уже почти все раны зажили, те, что полегче, только две - на боку и на шее - ещё никак не хотели зарастать. Потом я полуволка потихоньку расхаживала по двору — так быстрее заживление пойти должно — да и скучно всё-время в комнатушке сидеть. А что суета да беготня вокруг была, так у нас тут тихо редко когда бывает.

Завела Серого, на псарню собралась. Только на крыльцо шагнула, Колояр меня хвать под локоток и обратно затянул.

— Посиди-ка ты, — говорит, — Ярославушка, в комнатке своей. Не надо тебе на двор ходить.

— Так я и не на двор. Я на псарню. У меня, дядюшка Колояр, работа там, собачки ждут.

— Подождут. Сказал, сиди тут — значит сиди. Скажу, когда можно будет.

— Да ты что! Там же щенков принесли новых, мне ж их учить надо, по сторожам пристраивать.

Нахмурился и как рявкнет:

— Цыц, дура-девка! Не вырастут твои щенки за несколько дней. О тебе пекусь. Князь Любомил к боярину в гости пожаловал. Брысь к себе, не то запру!

А во дворе шум, лошадиный топот, голоса весёлые. Ничего не понятно, чего обо мне печься, зачем запирать? Опозорю я их тут, что ли?

Ну вернулась к Серому. Полуволк спал, будить не стала.

Как там в русской народной пословице говорится? Долог день до вечера, коли делать нечего? Вот. А делать мне было совершенно нечего. Ни книг у них тут, ни телевизора, ни интернета. Хоть вышивать начинай... можно было бы в окно поглазеть, да вот только в клетушке нашей с Серым окна-то и не было. Сначала я перебирала возможные варианты, почему меня надо прятать от князя. Уронила самооценку и расстроилась. Тогда я стала вспоминать сериалы, которые смотрела дома, потом придумывала по ним фанфики. Потом подремала. Потом снова всплакнула о своей несчастной судьбе.