Во власти Скорпиона. Большая игра (СИ) - Громм Гриша

В машине царит усталая, но довольная тишина. Цыпа, довольный боем, тихо напевает себе под нос какую-то песню. Ира дремлет, прикорнув у окна. Даниил сидит, выпрямившись, и смотрит в окно, его пальцы время от времени поглаживают рукоять необычной шпаги. Он явно доволен собой и проверкой, которую прошёл.

— Неплохо поработали, — говорю я, глядя на дорогу. — Даниил, ты впечатлил. Котов не обманул.

Он слегка кивает, не отводя взгляда от пейзажа.

— Спасибо. Ситуация была… управляемая.

— Управляемая, — фыркаю я. — Хорошо сказано. Для тебя, наверное, всё управляемое, если не трогают.

Он бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах мелькает что-то вроде уважения, смешанного с осторожностью.

Вернувшись в усадьбу, я отвожу Даниила в одну из свободных комнат в гостевом флигеле. Она просторная, чистая, с видом на парк.

— Вот твоё временное жильё. Если что нужно — скажи Оле или Евграфычу. Правила простые: не лезь туда, куда не просят, не трогай то, что не твоё. Всё остальное — по договорённости. Утром обсудим график и задачи.

Он осматривает комнату, и я вижу, как его взгляд на мгновение задерживается на кровати с чистым бельём. Наверное, мысленно уже перебрал всю гадость, какая может быть на белье.

Жду вопроса, гладили ли простыни, чтобы клопов убить, но нет.

— Благодарю, — говорит Ужин коротко. — Всё в порядке.

Даю ему несколько мелких указаний на ближайшее время — ознакомиться с территорией, получить базовый набор снаряжения от Олега, потренироваться с нашими гвардейцами, чтобы привыкнуть к совместным действиям. Он кивает.

Вот и отлично, а у меня дела.

Деревушка близ поселения поклонников Сольпуги, Бахчисарайский округ.

Толик стоит на пороге своего самого важного задания. Инструкции от графа были чёткими: внедриться, узнать, что это за культ. Что они знают про Сольпугу. Каковы их ритуалы. Не лезть на рожон. Раз в три дня — связь. Если что — сигнал для внеплановой эвакуации.

Олег добавил практических советов: как вести себя среди замкнутых сельских общин, на что обращать внимание.

Первым делом Толик создаёт себе легенду. Он же не может просто прийти в деревню и сказать: «Здравствуйте, я шпион».

Нужна история. Правдоподобная, простая. И здесь он мастер, уже приходилось.

Толик находит на карте маленькую, неприметную деревушку в десяти километрах к северу от цели. Достаточно близко, чтобы быть «своим» по району, достаточно далеко, чтобы его не знали в лицо.

Он едет туда на попутках, одетый в простую, поношенную одежду. В деревне его встречает местный колорит. Несколько старушек у колодца, пара мужиков, чинящих забор.

Толик подходит под видом заблудившегося путника, просит воды, заводит разговор. Он умеет слушать. Не задаёт прямых вопросов, а вплетает их в беседу.

— Деревня-то тихая… Много молодых осталось? А то везде в города сваливают…

— Да кто ж тут останется-то? — вздыхает одна из бабок. — Пашка в Ялту уехал, на стройке возится, носа не кажет. Ванька… тот в армии. А Троха, так тот и вовсе…

Толик ловит каждое имя. Он замечает на окраине несколько явно заброшенных домов с заколоченными окнами.

— А эти хоромы чьи? Совсем пустые стоят.

— Один — старика Петрова, тот год как помер. Другой — Трофима, дурака молодого. Тоже пропал, небось, в городе сгинул. Непоседливый был. Дом ему от деда достался, да только жить не на что…

Трофим. Бедняк, разнорабочий, искал лучшей доли в городе. Исчез. Дом пустует. Идеально.

Толик вечером, уже без лишних глаз, находит того самого мужика, что чинил забор. Разговор идёт уже иначе. В руках у Толика несколько купюр — не много, но достаточно для деревни, чтобы развязать язык.

— Про Трофима этого не расскажете? Я, похоже, родственник дальний.

Мужик, зовут его Нестор, косясь на деньги, пожимает плечами.

— Да что рассказывать-то. Мужик как мужик. Почти тридцать было. Родителей не было, с дедом жил. Дед помер — он и остался. Работы тут, сами понимаете… То у одного помогал, то у другого. Мечтал в город уехать. Года два назад собрал котомку и ушёл. Писем не было. Дом так и стоит. Ключ… да кто его знает, где ключ. Может, у старосты.

Толик запоминает каждую деталь: возраст, внешность. Нестор описывает смутно: «ростом средний, худой, волосы тёмные» — подходит. Характер: «тихий», «работящий, да неудачливый».

Толик отдаёт деньги и уходит, оставив Нестора в уверенности, что удовлетворил любопытство какого-то городского чудака.

Ночью Толик действует. Он пробирается к дому Трофима. Замок на двери старый, ржавый. Несколько точных ударов ломиком — и дверь открывается. Внутри — пыль, паутина, затхлый запах. Скромная мебель, печь, остатки утвари. Ничего личного. Идеальный чистый лист.

Аккуратно, чтобы не привлечь внимания днём, он выносит и сжигает в печи всё, что может гореть: старые бумаги, тряпки. Потом, глубокой ночью, он подкладывает в несколько точек тлеющие угли из печи. Огонь вспыхивает быстро — дом старый, сухой.

Толик отходит на безопасное расстояние и наблюдает, как пламя пожирает последние следы настоящего Трофима. К утру от дома останется лишь обугленный скелет. Исчезновение окончательное. Теперь Трофим — это он.

Он меняет одежду на самую бедную, какую смог найти в закромах дома — поношенные штаны, заплатанная рубаха, драный пиджак. Свои крепкие ботинки он закапывает в лесу, обматывает ноги портянками и надевает старые, дырявые калоши, найденные тут же, в доме.

Он пачкает лицо и руки сажей, что осталась после пожара, делает вид, что не ел несколько дней. Отчасти это правда — он намеренно ограничивал себя с момента получения приказа.

Затем Толик отправляется в путь. Не по дороге, а через леса и поля, как бы делал беженец, который боится лишних глаз. Он идёт медленно, сгорбившись, имитируя усталость и отчаяние.

По дороге он продумывает каждый шаг, каждую возможную реакцию. Как говорить? Тихо, неуверенно, с придыханием. О чём просить? О работе. О крове. О хлебе. Чтобы вызвать не столько подозрение, сколько снисхождение или жалость.

Через день пути он выходит к знакомому по описанию шлагбауму на въезде в деревню Старое Аджи-Кой. Всё так, как описывал граф: унылые дома, ощущение враждебности, витающее в воздухе.

Как только он делает шаг за шлагбаум, из-за домов выходят несколько крепких мужчин. В руках у них вилы, дубинки, один держит явно тяжёлую железяку.

— Стой. Кто такой? Куда идёшь? — бросает самый крупный, с седой щетиной и узкими глазами.

Толик, вернее, теперь Трофим, съёживается. Он делает шаг назад, поднимает руки в безобидном жесте.

— Я… я свой… нездешний, но свой… Трофим из-под Бахчисарая, из Высокого… — его голос дрожит, он специально сбивает дыхание. — Помогите… ради всех богов…

— Какой ещё свой? — цедит другой мужик. — Чего надо-то?

— Дом мой сгорел, — Толик всхлипывает, проводя грязным рукавом по лицу. — Только пепел остался… В своей деревне работы нет, все разъехались… Слышал, тут люди живут крепкие, может, работу дадите… Хоть за корку хлеба готов… Умоляю…

Толик говорит с местным акцентом, который упорно запоминал, разговаривая с деревенскими.

Он намеренно не просит многого. Просит самого необходимого, как просил бы настоящий бедняк, у которого всё сгорело.

Мужики переглядываются. Подозрительность не спадает. Лишние руки в деревне, где каждый на счету, могут пригодиться — Толик это хорошо понимает. Особенно если эти руки будут благодарны за самую малость и бояться лишний раз пикнуть.

— Трофим, говоришь? — переспрашивает седой. — С Высокого? А на что годен?

— Что угодно… — быстро отвечает Толик. — Дрова колоть, воду таскать, за скотиной убирать, что скажете… Я не гордый… Лишь бы не под открытым небом…

Ещё минутный спор шёпотом между собой. Потом седой кивает.

— Ладно. Пока останешься. Но не рыпайся. Иди за нами.

Его проводят внутрь деревни, к одному из самых покосившихся, заброшенных домиков на окраине. Дверь скрипит.