Там леший бродит (СИ) - Конычев Игорь Николаевич

Не успел он сделать и пары шагов, как рухнул, оплетенный ожившей травой. Рогатина упала рядом. Не успела она коснуться земли, как лучник спустил тетиву. Рассерженной осой смертоносная стрела полетела мне в лицо, но я лишь лениво отмахнулся от неё, как от назойливого насекомого. Стоило мне тихонько свистнуть, как выбежавший из лесу кабан сбил стрелка с ног и вновь скрылся в чаще.

Копейщик тоже решил попытать удачу. Его оружие вспороло воздух рядом с моей шеей, но я легко отклонился, превратил руку в лапу и перебил древко пополам. Мужик, хлопая глазами, удивлённо уставился на обломок, отчего потерял равновесие и один зуб — моя увесистая оплеуха уронила его рядом с товарищами.

Трава тут же вцепилась в двух охотников, и распластала их возле костра, как и третьего. Я неспешно прошёлся взад-вперёд, осматривая лагерь. Кровью животных тут не пахло, но проверить всё равно стоило. Впрочем, обоняние меня не обмануло — ничего особенного среди небогатых пожитков браконьеров не имелось.

— Итак, — я вернулся к поверженной троице и уселся на старое поваленное ветром дерево. — Кто вам, дуракам, дал право калечить моих зверей?

Мужики молчали и воинственно сопели. Но храбростью от них и не пахло. Воняло лишь ядреной настойкой и луком, которым они закусывали. Я пригляделся к каждому и убедился, что лица мне не знакомы. Значит, не из окрестных деревень пришли. Может теперь ответят?

— Откуда явились? — для лучшей сговорчивости, я велел траве выпустить лучника и, увеличившись в размерах, поднял его за шкирку одной рукой.

— Из Заречья, — промямлил дрожащий тип, которого я про себя назвал Трясунчиком.

Название мне ни о чем не говорило.

— Далеко это?

— Двое суток пути, — охотно сообщил Трясунчик.

— Двое суток? — я присвистнул. — А ближе леса не нашлось? Или у меня тут звери особенные?

— Не говори с ним! — попробовал поднять голову копейщик. — Сглазит и нпхвфф!.. — договорить он не смог из-за набившейся в рот травы.

— Ещё слово и ты стебли не только изо рта вытаскивать будешь, — предупредил я его.

Мужик жалобно заскулил, но встревать в разговор больше не пытался. Его подельник теперь уже без рогатины благоразумно прикусил язык и уставился в землю, боясь даже пошевелиться.

— Итак, — продолжил я, обращаясь к Трясунчику, — почему именно мой лес?

— Нам сказали, что там… Ну, в смысле тут, лешего нет, — ответил Трясунчик.

— А я тогда кто? — я заглянул ему в глаза и оскалился, отчего Трясунчик затрясся ещё сильнее. Самостоятельно говорить он, видимо, разучился, так что пришлось помочь. Я с силой встряхнул нерадивого. — Кто вас надоумил?

— Калики перехожие, — пискнул Трясунчик. — Ходят по селениям и песни поют, дескать, видели, как здешний леший листвой чёрной обратился и за Тридесятое царство улетел.

— Любопытно, — пробормотал я, сопоставляя чёрную листву и Чёрный же лес, который, по словам домового, тоже находится к северу от моих владений. — И что они ещё пели?

— Много чего, всего и не упомнить, — Трясунчик к этому времени уже протрезвел, но всё равно едва ворочал языком. — Да и давно это было, в начале лета ещё.

— Это время примерно совпадало с тем, когда я пришёл в этот мир.

— А чего вы тогда только сейчас явились?

— Так поля сеять надобно, избы строить, а потом урожай собирать ещё, — Трясунчик посмотрел себе под ноги и лишний раз убедился, что те не касаются земли.

Я продолжал стоять на месте и без видимых усилий удерживать взрослого мужчину на вытянутой руке. Он подкинул мне пищи для размышлений, но пока было не до них.

— То, что вам сказали неправду, не освобождает вас от ответственности, — я разжал пальцы, и Трясунчик свалился на землю.

Не вставая на ноги, он как паук принялся быстро перебирать всеми четырьмя конечностями, пятясь как можно дальше.

— Не губи! Не губи, владыка леса! Мы зла не желали!

— Правда что ли? — я неспешно пошёл за ним. Плащ из листвы шелестел по высокой траве. — В один из этих капканов сегодня попался совсем молодой медвежонок.

Глаза Трясунчик расширились, на них навернулись слезы. Охотник упёрся лопатками в дуб и затравленно посмотрел на меня.

— Мы заработать хотели, чтобы семьи кормить, — выдал он последний свой довод. — Урожай не пошёл, а зимой есть что-то надо. Купец за шкуры медвежьи плату обещал… Мы бы, коли о тебе знали, непременно дозволения бы попросили!

— Да ну? — делано удивился я, угрожающе нависая над человеком. — А из лука в меня ты по ошибке выстрелил?

Трясунчик подобострастно закивал.

— Два раза?

Горе-охотник жалобно заскулил и зажмурился в ожидании смерти. Но я просто стоял и смотрел на него, после чего щелкнул пальцами, веля траве выпустить двух его подельников. Несмотря на свободу, те продолжали лежать без движения и старались даже дышать через раз.

— Ещё раз увижу, что самовольничаете — так просто не отделаетесь, — строго произнёс я. — А если до заката из моих владений не уберетесь — навсегда здесь останетесь. Ясно?

Вся троица послушно закивала.

— И всем в округе скажите, что у леса Белоярского и хозяин есть, и защитник. Любой, кто со злым умыслом сюда явится, обратно уже не воротится.

— Скажем, батюшка леший, скажем, — мужики начали отдаляться от меня ползком. Судя по тому, как дрожали их голоса и колотились сердца, информацию они усвоили хорошо.

Потеряв всякий интерес к незадачливой троице, я забрал капканы и унёс их к реке, где благополучно и притопил на самом дне. Раздался всплеск, а две русалки озадаченно поглядели на меня из зарослей камыша. Обе красавицы, и обе мне знакомы.

— Отцу скажите, пусть капканы на дне лежат, — я весело подмигнул девушкам, и исчез среди листвы.

Вернувшись к тому месту, где оставил мёд, я обнаружил пару шершней, что, разогнав других мелких любителей сладкого, вовсю пытались проникнуть под крышку. Они грозно жужжали и вились вокруг, на чем свет стоит кляня непонятную преграду.

— Вот ведь разбойники, — я с укоризной покачал головой. — Нет, чтобы честно работать и усердным трудом добывать пропитание, вам лишь бы на всё готовенькое.

Шершни поднялись на уровень моих глаз и загудели пуще прежнего.

— Нет, — твёрдо сказал им я. — Это мой мёд. С чего бы мне им с вами делиться? Ну и что, что рядом ваш улей. Вы что, мзду взимать решили?

Не полностью поняв смысл моих слов, гудящая парочка переглянулась и зашевелили усиками. В отличие от других лесных обитателей, эти создания мне не шибко нравились — уж больно были злющие и нетерпимые. Чуть что не по их, так сразу жала в ход. Причем нет бы раз укусить и все, жалят до последнего! Но в этот раз они не на того напали.

— Кыш отсюда! — грозно велел я, и шершней как ветром сдуло.

И пусть лешие — это защитники леса, но и нам без строгости нельзя. Местная живность — страсть какая своевольная: чуть слабину дашь — вмиг на шею сядут и лапки свесят.

Но со мной не забалуешь. Я всё эти фокусы ещё будучи ветеринаром и кинологом выучил. И пусть насилия никогда не одобрял, но мог поставить пушистых бунтарей на место тяжёлым взглядом и суровым голосом.

Именно об этом и принялись истошно голосить кукушки, услышавшие мой с шершнями разговор. Многие люди думают, что эти птицы знают, сколько кому жить осталось, но куда там. Они самые большие сплетницы во всём лесу, вот и не затыкаются временами, только повод дай.

Пригрозив пернатым болтушкам когтистым пальцем, я шагнул через лес и оказался на пороге своего дома. На завалинке сидел Кузьмич и глядел на высокое солнце сквозь сень листвы.

— С возвращением, — сказал он и зажмурился от удовольствия, когда свежий лесной ветер заиграл его густой бородой.

Я кивнул и пошёл в избу.

— Ох и хорошо у тебя здесь, — сообщил домовой.

— Неужто лучше, чем в царских хоромах? — недоверчиво осведомился я, останавливаясь.

— Лучше, — уверенно кивнул Кузьмич. — Там постоянная суета, шум, гам, люд всюду. Все снуют туда-сюда, того и гляди затопчут. Нос высунуть можно только глубокой ночью, да и то, когда воины из царской дружины мимо пройдут. Не то, что здесь.