Второе.
Третье.
Имена падают, как удары.
Считаю.
Раз.
Два.
Три.
Пять.
Семь.
С каждым именем воздух в зале становится гуще. Кто-то перестаёт дышать.
Восьмое имя.
Зал выдыхает.
Девятое имя.
И вот теперь начинается самое вкусное.
Холод поднимается снизу вверх — от ступней к коленям, дальше к животу, к горлу. Чистая физиология. Мозг всё ещё работает, хоть тело и пытается устроить драму.
Передо мной стоит Иара.
Чёрные волосы, густые, блестящие, как воронье крыло. Срез ровный. Идеальный. Всё на месте. Улыбка едва заметная — такая, которой люди улыбаются, когда уверены, что мир принадлежит им.
Я ненавижу её. До скрипа в зубах.
Та самая, что когда-то ночью отрезала мне волосы.
Я ненавижу её за это ощущение мира как личного имущества. За уверенность, что чужое можно портить просто так. За то, что она даже сейчас стоит ровно, спокойно, будто ничего не сделала.
И больше всего — за то, что я тогда промолчала.
Эта ненависть не пылает. Она холодная. Концентрированная.
Иара поворачивает голову вполоборота и бросает взгляд на мою диадему.
Не на лицо.
На диадему.
Как на украденную корону.
Её глаза медленно прищуриваются. Взгляд скользит сверху вниз — от камней к шее, от шеи к плечам — лениво, унизительно, как будто она мысленно примеряет, с кого и в каком порядке будет сдирать кожу.
Уголок рта дёргается. Она смотрит так, будто говорит: ты здесь ошибка .
Я встречаю её взгляд спокойно. Чуть наклоняю голову. А потом, не отрывая глаз, медленно провожу большим пальцем по горлу — от одного края ладони к другому. Жест крошечный. Почти незаметный. Его можно принять за случайное движение.
Но она понимает.
Её зрачки расширяются ровно на долю секунды.
Я добавляю едва заметную улыбку — вежливую, почти светскую.
Иара делает вид, что поправляет браслет, но пальцы сжимаются слишком сильно.
Наставница тянет паузу.
Долго.
— Иара, — произносит наставница.
Иара делает шаг вперёд сразу, без паузы, будто знала ответ заранее. Подбородок приподнят, спина прямая. Она идёт медленно, позволяя взглядам скользить по себе, и в какой-то момент поворачивает голову ко мне.
Смотрит победно.
Так смотрят те, кто уверен, что всё уже кончено.
Ну что, выкусила, лохушка — читается у неё в глазах так отчётливо, что почти не нужно воображения.
Она задерживает взгляд на секунду дольше, чем позволяет приличие, и только потом отворачивается и занимает своё место среди отобранных.
Десятое имя. Последнее.
Последнее место. Всего одно.
И оно должно быть моим! Обязано.
Сердце вдруг начинает биться слишком громко. Кажется, его слышно всем. В горле сухо. Я чувствую, как напряжение собирается под кожей, как тело готовится либо бежать, либо ломаться.
Но я не прячусь.
Я стою.
Держу лицо.
Челюсть расслаблена ровно настолько, чтобы не выдать дрожь. Спина прямая. Плечи опущены. Вдох — медленный. Выдох — контролируемый. Всё, чему меня учили, сейчас сходится в одну точку.
В зале тишина такая плотная, что кажется — если кто-то вздохнёт, она треснет.
Я позволяю себе только одну мысль — короткую, злую, упрямую:
Ну давай. Давай же!
Потому что если после аварии, после комы, после всех этих месяцев боли и унижений ты сейчас просто вычеркнешь меня — это будет самая тупая шутка моего подсознания.
Время растягивается.
Секунда длится вечность.
Я успеваю заметить, как у кого-то в первом ряду дрожит спина. Как пламя свечи качается от чужого дыхания. Как где-то в зале скрипит камень под чьей‑то ногой.
И только потом, наконец, звучит последнее имя.
— Эллария, — произносит наставница.
Имя вычурное, как занавес в театре: много букв, много пафоса, мало смысла.
Я моргаю.
Потому что имя — чужое.
Не сразу доходит, что это — моё.
Точнее, «моё» в этом мире.
Секунда. Две.
И потом я понимаю по тишине. По тому, как все одновременно поворачивают головы. По тому, как Иара замирает. По тому, как внутри зала рождается гул удивления.
Я делаю шаг вперёд.
По залу идёт шёпот. Люблю этот звук. Он означает: «так не должно было быть».
Хранительница слегка приподнимает подбородок.
Наставница, словно оправдываясь, добавляет сухо:
— Прошла по баллам обучения.
Не по красоте.
Не по интересу Сыновей.
По мозгам. Это злит всех.
Иару — особенно.
Я вижу, как у неё напрягается челюсть. Как она на мгновение теряет контроль над лицом и возвращает его обратно, натягивая улыбку, как маску.
Сто девушек смотрят на десятую.
На ту, которая вытащила себя красотой.
Головой.
И вдруг становится так тихо, что я слышу, как свеча рядом потрескивает, выплёвывая каплю воска.
Хранительница отворачивается.
Решение принято.
Аплодисменты звучат вяло, как из вежливости, как будто зал не знает, можно ли хлопать.
А я стою и думаю только об одном:
