Харза кусается (СИ) - Гвор Виктор

— Попрошайничаешь, значит? — ухмыльнулась княжна. — А работать не пробовал?

— Так не берёт никто, — пожал плечами босяк. — Молодой, говорят, больно! А мне уже пятнадцать лет, — искоса просил взгляд на Хотене и добавил. — Будет.

— Через пару лет?

— Ну… — мальчишка скорчил смущённую рожицу и поковырял асфальт большим пальцем левой ноги. — Типа того…

— А поработать готов?

— Так всегда пожалуйста! — приосанился пацан. — Ежели дело по силам и не испортит мою репутацию, а оплата достойна исполнителя…

— А лохмотья и босые ноги не портят твою репутацию? — не выдержал Павел.

«Исполнитель» оглядел свой наряд с таким выражением на лице, будто видел его впервые в жизни:

— Недоработочка вышла, — огорченно вздохнул он. — Пять минут, благородные дама и господин! Каких-то пять минут, и лучший гид Романовского переулка будет в вашем распоряжении!

И исчез в узком проходе между двумя домами.

— Зачем нам гид? — спросил Павел.

— Не знаю, — пожала плечами Хотене. — Я хотела, чтобы он показал нам дорогу. Наверное, это можно и гидом назвать.

— Только ты это не сказала, — хмыкнул княжич.

— А он вообще догадливый. Светлостью меня сразу назвал. И говорит грамотно. Если ещё знает, куда идти, окажется бесценным подарком.

Кандидат в бесценные подарки появился с точностью морского хронометра, успев за озвученное время не только переодеться, но и умыться, причесаться и даже начистить до блеска видавшие виды, но ещё крепкие ботинки. К обуви прилагались штаны со стрелками, двубортная тужурка и картуз. Всё вместе явно составляло форму какого-то учебного заведения, но без соответствующих нашивок, хотя следы от них, как и от кокарды на картузе ещё не успели выцвести.

— К вашим услугам, Ваши светлости!

— Это ты кого раздел? — поинтересовался Павел.

— Обижаете, господин хороший, — насупился мальчишка. — Всё своё. Позвольте представиться. Бывший слушатель Булычёвской реальной гимназии имени Ломоносова Алексей Михайлович Тишков! — и даже каблуками щелкнул.

— И что ж Вы, Алексей Михайлович, в лохмотьях ходите? — съязвил Долгорукий.

— Так это, ежели меня фараоны примут, то босяку подзатыльник отвесят, да пинком под зад. А гимназист мимо участка не промахнётся. А оно мне надо?

— А скажи, Алексей Михайлович, — хмыкнула Хотене. — Как нам на Мейеровский проезд[1] пройти?

Мальчик на несколько секунд завис. Потом кивнул своим мыслям:

— На метро до Семёновской, потом на трамвае за нумером тридцать два, тридцать четыре. Или автобусе, те в ту сторону все идут. У них там конечная.

— А пешком?

— Долго будет, — пацан почесал в затылке. — Часа два с половиной.

— «В пределах одного города», — передразнил Хотене Павел. — Это тебе не Кунашир! Может, машину возьмём, пока далеко не ушли?

— А на метро сколько? — игнорируя подначку, спросила девушка.

— Минут сорок.

— Веди, Вергилий[2]!

— Меня Алексеем зовут! Или Лёшкой! — обиделся гимназист. — Хотя за рубль сверху можете звать хоть Сюзанной. Достопримечательности-то показывать?

Хотене рассмеялась:

— Если по дороге попадутся, Сюзанна, то показывай.

— Вот сейчас мы находимся в Романовском переулке, — Лёшка двинулся вдоль улочки. — Раньше называлась улицей Грановского, потому как здесь профессор Грановский жил. А потом выяснилось, что профессор с франками путался, и улицу переименовали в честь нового владельца. Только у того фамилия была совсем неприличная. А имя — Роман. Вот по имени и назвали.

— Вот прямо матерная фамилия? — удивился Павел.

— Не, — замотал головой мальчик. — Мата там нет. Просто выговорить трудно. Что-то типа Каспржицкий, только без буквы «а», зато на три слога длиннее. А теперь выходим на проспект князя Калинина. Это который самый первый своих крепостных освободил. Большой был сторонник свободы и прав человека. На самом деле, не хотел крестьян в голодные годы кормить. Мол, берите землю в аренду, которую отработаете на моих землях, живите и богатейте. Думал, сэкономит! В первый же неурожайный год весь народ с его земли в города подался, на мануфактуры. Князю пришлось работников за деньги нанимать, так что он быстро разорился. А потом император тот же трюк с дворянами повторил: земли отобрал и стал выдавать им же в аренду. Только умнее сделал: неплодородные земли под заводы и всякие производства отдавал, а под посевы — только в Черноземье. Проспект тоже переименовать хотели, но Её Величество запретила: мол, нечего деньги на смену вывесок тратить.

— Грановского же переименовали, — хмыкнул Павел.

— Так то давно было! Ещё до императрицы Ярославы! Вот тут метро Арбатская, нам на него. А вон там, — Лёшка указал рукой, — Арбат начинается. Пешеходная зона. Там на машинах ездить нельзя, зато всяческий народ гуляет, и много чего интересного продают.

— Тоже в честь первого владельца? — название Хотене, конечно, слышала, но было интересно, какую версию выдвинет гид.

— Не, Арбат всегда был Арбатом. Ещё Москвы не было, а Арбат уже был. Наверное, самозародился как-то. Здесь всё что угодно может продаться, хоть дерьмо в пакетиках! Наторгованное место! Сюда все хотят, да не всех пускают. Видите, розовое здание краешком выглядывает? Лавка Лацкеса! Самолучший портной на Москве!

— Пошли! — развернулась Хотене.

Спутники удивлённо посмотрели на девушку:

— Куда?

— К Лацкесу! Паша, я же голая прилетела! Кроме этого костюма и нет ничего! Даже тренироваться не в чем!

Романовский переулок чем-то напоминал элитные районы Хабаровска: особняки в несколько этажей, своеобразные архитектурные изыски, озелёненные дворы. Разве что не столь беспорядочное смешение стилей, крохотные дворики, смешное количество деревьев да вспомогательные строения, задние стены и брандмауэры[3], что местами заменяли заборы. Впрочем, необязательно задние и необязательно вспомогательных. Центр Москвы — дефицит места и бешеные цены на землю. Ну и хабаровским особнякам до столь обшарпанного состояния надо ещё полвека стоять без должного ухода.

Проспект Калинина выделялся башнями современных небоскрёбов. Стекло, металл, яркие пятна рекламных плакатов и висящие на верёвках мужики с вёдрами и тряпками: в экстазе безудержного творчества проектировщики зданий не предусмотрели другого метода очистки окон от грязи и всего, что выбрасывают в воздух тысячи машин, сплошным потоком несущиеся по широченному проспекту.

Арбат был шумен и беспокоен. Булыжная мостовая, сливающаяся с такими же тротуарами и петляющая между поставленными без какой-либо системы двух- и трёхэтажными домишками. Воткнутые тоже без всякой системы железные столбы, оканчивающиеся претендующими на звание произведений искусства фонарями. Каждый неповторим и уникален. Между домишками пристроились уличные торговцы, музыканты, художники, акробаты, дрессировщики, фокусники и прочие желающие что-нибудь продать или подарить. Но за деньги. На нижних этажах устроены лавки, рюмочные, пельменные, сосисочные, блинные, пирожковые, пончиковые, чебуречные, шашлычные, чайные, пышечные, пекарни, кофейни, пиццерии… Верхние же ярусы жилые, а потому над улицей, на высоте, недоступной ни акробатам, ни фокусникам, натянуты разнокалиберные провода, гирлянды, ленты, верёвки, а местами, и мокрое бельё. Впрочем, бельё при пристальном рассмотрении оказалось набором разнокалиберных флажков.

По улице шли, бежали, плелись, носились мужчины, женщины, старики, дети. Пешком, на велосипедах, самокатах, роликовых коньках, досках на колёсиках…

И над всем этим царствовал несмолкаемый гул, сотканный из криков зазывал, обрывков разговоров, песен, ругани, визгов, воплей и неопределяемых звуков неизвестного происхождения.

— За карманами и сумочкой следите, — предупредил Лёшка. — Хотя сейчас здесь тихо, вот в выходные…

Углубляться в царство кутерьмы и беспорядка не пришлось, лавка Ганнона Лацкеса находилась на самом краю Арбата. Стоило хлопнуть входной двери, как хаос остался позади, и Хотене на минутку показалось, что она в Южно-Сахалинске, в гостях у патриарха семейства. Но нет, встретивших их человек оказался куда моложе старого Ганнибала, хотя фамильное сходство прослеживалось.