Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша

— Он налил и мне. Я понюхала. — ещё одна пауза — и я подняла подбородок, глядя прямо в глаза тем, кто ждал моего следующего слова. — Если я ошибаюсь… вы можете меня хоть сейчас посадить на кол. Или заставить отскребать этот соус с потолка. Но я не ошибаюсь.

Аррион медленно кивнул, и в этом движении ощущалась тяжесть целой империи, груз веков и традиций, спрессованный в одно едва уловимое движение. Жестом, не терпящим суеты, властным и отточенным до совершенства, он подозвал одного из стражей. Тот, щёлкнув каблуками, мгновенно замер в безупречной стойке — воплощение покорности и готовности.

— Задержать слугу. Изолировать. Немедленно привести дегустатора и главного аптекаря, — император сделал едва заметную паузу — ровно такую, чтобы каждый в зале осознал вес следующих слов. — Никто не покидает зал. Двери — на засов. Ни одна муха не должна вылететь. Или влететь.

Приказ повис в воздухе — холодный, безупречный, словно лезвие гильотины, отполированное до зеркального блеска. И от этого ледяного спокойствия по спинам присутствующих пробежал настоящий, неигровой страх — тот самый, что рождается не от крика и угроз, а от тихой, неотвратимой решимости.

Виктор, всё ещё стоя, судорожно пытался вернуть контроль над ситуацией. Его пальцы сжимались и разжимались с такой силой, что казалось — вот‑вот хрустнут кости. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, со свистящими нотками сдерживаемого гнева.

— Ваше Величество, я не могу молчать! Даже если это правда… её поведение… этот акт вандализма, это поругание всего святого! Она вскочила на стол! Она…

— Её поведение, — перебил Аррион, наконец повернув к нему взгляд, — Было оптимальным решением в системе координат, где промедление в одну секунду равносильно смерти.

Его голос звучал ровно, без тени эмоций, но каждое слово било точно в цель.

— Она действовала там, где твои люди, командор, призванные быть моими глазами и ушами, в очередной раз продемонстрировали слепоту и глухоту. Она почуяла угрозу там, где все — включая меня, увлечённых пустой шелухой слов, были ослеплены и оглушены собственной важностью.

Император выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

— Ваше возмущение её методами, командор, столь же бессмысленно, как негодование капитана, который в час пожара возмущается, что воины ломают ворота тараном, вместо того чтобы терпеливо отыскивать потерянный ключ от парадного входа. Когда пламя лижет стены, когда каждая секунда может стать последней, — не до церемоний. Должное отступает перед лицом необходимого. Император жив. Сядь.

Последние два слова прозвучали не как просьба — как непреложный закон мироздания, против которого бессмысленно восставать. Виктор рухнул на стул, словно невидимая сила разом перерезала все его сухожилия. В его глазах бушевала буря унижения и ярости — казалось, ещё миг, и брызги этой ненависти окропят весь зал, оставив на паркете ядовитые следы.

…В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина — настолько плотная, что её можно было резать ножом. Лишь тяжёлое дыхание Фариана и едва уловимый скрип моих стиснутых зубов нарушали это молчание.

В этот момент придворный аптекарь — мужчина с лицом, напоминавшим сушёную грушу, и вечно недовольным выражением — с важным видом приступил к осмотру бокала. Он поднёс его к носу, сморщился, отодвинул, затем капнул из склянки на серебряное блюдце и смешал с вином. Жидкость мгновенно помутнела, а спустя мгновение осела густым, зловещим чёрным налётом.

Аптекарь побледнел так резко, что его лицо слилось по оттенку с седыми волосами.

— Ваше Величество… — голос его, обычно сухой и безжизненный, дрогнул, словно струна, натянутая до предела. — В вине… присутствует «сонная олива» и… и «камень скорпиона». Первая усыпляет, парализует волю. Вторая… при достаточной дозе останавливает сердце, имитируя его естественный износ. Коктейль… изощрённый. Без постороннего запаха, который могла уловить только… очень чуткое обоняние.

Он бросил на меня быстрый, испуганный взгляд — будто я была не человеком, а неведомым зверем, наделённым сверхъестественными способностями.

Его слова ударили по залу, как беззвучный гром. Даже надменный министр финансов не смог сдержать изумлённого вздоха. Аррион лишь слегка сузил глаза — в его взгляде промелькнула ледяная, безжалостная логика, складывающая разрозненные факты в единую, пугающую картину.

Я подошла к своему месту, подняла опрокинутый стул и села. Мои руки слегка дрожали от адреналина. «Ну что, Юль, — подумала я, глядя на свои ладони. — Работа сделана. Император не отравлен. Можно и перекусить, а то с утра только один рогалик».

Чтобы унять дрожь и вернуть себе хоть каплю нормальности, я потянулась к своей тарелке, где остался нетронутый, уже остывший, но всё ещё выглядевший чертовски аппетитно кусок мяса. Взяла вилку. Тяжелую, серебряную. Наколола ломтик. Поднесла ко рту. Сейчас, секунда, и...

Но прежде чем я успела отправить его в рот, слуга — тот самый бледный парень — вдруг дёрнулся. Не к двери. Он метнулся к Виктору, словно ища защиты у скалы, которая вот-вот обрушится ему на голову. Его движения были резкими, неконтролируемыми, как у загнанного зверя. Он не просто подбежал — он рухнул перед Виктором на колени, и тот глухой стук костей о камень заставил меня вздрогнуть и опустить вилку.

— Командор! — его голос сорвался в визгливый, надрывный шёпот, пронизанный таким животным ужасом, что по спине невольно побежали ледяные мурашки.

Он рванулся вперёд, вцепился в край стола рядом с Виктором — пальцы побелели, впиваясь в дерево с нечеловеческой силой, будто только эта опора удерживала его на грани безумия.

— Я… я сделал, как велели! Очищение… должно начаться… — слова вырывались бессвязным потоком, дрожащим, прерывистым, словно он задыхался в невидимых тисках.

Его правая рука вдруг судорожно дёрнулась к лицу — движение было механическим, почти гипнотическим: пальцы скользнули от виска к подбородку тем самым роковым жестом, который выдаёт человека, потерявшего власть над собой.

— Голос… он сказал… после… вы… вы… — последние слова прозвучали едва слышно, как последний выдох перед падением в бездну.

Виктор резко оборвал его речь. Всё его тело напряглось, словно стальная пружина, сжатая до последнего предела, готовая с треском распрямиться. Глаза сузились до узких щёлочек, в которых бушевала ярость, переплетённая с холодным, леденящим ужасом.

Он не стал тратить время на то, чтобы зажать рот слуге ладонью. Его действия были молниеносными и беспощадными.

Тяжёлая рука в перчатке взметнулась, описав короткую, резкую дугу, и со всей силы ударила слугу по лицу тыльной стороной. Глухой, влажный щелчок разнёсся по залу, заставляя каждого вздрогнуть.

Парень не издал ни звука — лишь захрипел, его голова резко дёрнулась в сторону, и он рухнул на пол, словно мешок с костями. Виском он ударился о каменную плиту, затем замер, прижавшись щекой к холодному камню. Из разбитой губы медленно потянулась тонкая струйка крови.

Я вскочила со стула с такой резкостью, что он с грохотом отъехал назад. В два стремительных прыжка я оказалась рядом, загородив собой распростёртое на полу тело, преградив Виктору путь.

— Не трогай его! — мой голос звучал тихо, но каждое слово, отточенное и острое, словно клинок, долетело до самого дальнего угла зала. — Он говорит. Пусть договорит. Каждое слово — ключ.

— Прочь с дороги, выскочка! — прошипел Виктор. Его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. Он попытался оттолкнуть меня грубо, по‑хозяйски — так, как отстраняют назойливого слугу, забывшего своё место. — Твоё место не вмешиваться в правосудие, дикарка. Его место — на плахе. Немедленно. И твоё следующее, если не отойдёшь!