— К тому, что вы можете влюбиться в Элиара, — отвечает она прямо. — И это не сделает вас слабой. В него влюблена половина женщин этого мира. Дело не в вас — дело в нём.
Резко качаю головой.
— Элиар не человек, он чудовище. Тогда на балу...
— Он не знал, что произошло, — мягко говорит Лианна. — Отравление устроила Хранительница. Все служанки это знают. Она хотела сразу увидеть недостойных.
Я замираю.
— Ты… защищаешь его?
— Нет, госпожа. Я выполняю вашу просьбу. Быть вашими глазами и ушами. Весь дворец сейчас говорит об одном: принц Элиар безответно влюблён в вас. Он отказался от всех женщин. Посещает советы. Совет им доволен. Даже больше, чем Альдериком. Принц тренируется с мечом до изнеможения. Не пьёт вино. Не развлекается с женщинами.
Слова падают одно за другим, и каждое бьёт точно в цель.
— Вам не нужен самый управляемый принц, — продолжает Лианна. — Вам нужен тот, кто положит к вашим ногам всё королевство. Сайр никого не любит. Он давно смирился со своей судьбой. А Элиар — нет.
Я закрываю глаза.
— Если бы ему нужна была только постель, — тихо добавляет служанка, — одного приказа было бы достаточно. Но вы для него — не тело.
Лианна встаёт и делает шаг к двери.
— Подумайте об этом, моя госпожа.
Дверь закрывается. Я остаюсь одна.
Тишина наваливается сразу, как тяжёлое одеяло. Даже свечи, кажется, горят осторожнее, будто боятся мне помешать.
Слёзы льются долго. Бесстыдно. Без попыток их остановить. Я сижу на полу, упершись лопатками в кровать, и позволяю себе развалиться. Плечи дрожат, дыхание сбивается, ладони сжимаются в ткань платья, как будто можно удержаться за неё и не рассыпаться окончательно.
Внутри всё жжёт, зудит, ноет — не как рана, а как ожог, к которому всё время прикасаются. Это не боль от удара. Это боль от....
Может, она права. Может, моё подсознание наконец орёт мне в лицо, что жизнь — это не только карьерные планы, таблицы, контроль и расчёт. Может, мир действительно не рухнет, если я позволю себе чувствовать. Не анализировать. Не взвешивать. Просто… чувствовать.
Провожу ладонью по лицу, размазывая слёзы, и вдруг ловлю себя на том, что вспоминаю его глаза. Не злые. Не насмешливые. Те, другие — раненые, яростные, упрямо цепляющиеся за меня, как за последнюю опору. И от этого становится только хуже.
Да и пусть этот лис потом меня бросит. Пусть. Пусть всё закончится красиво и глупо. Зато, возможно, перестанет жечь это идиотское желание коснуться его волос, почувствовать тепло его кожи.
Может, ненависть уйдёт.
А может — станет ещё сильнее.
Проверить можно только одним способом.
Но нет. Стоп. Достаточно!
Резко втягиваю воздух, как перед прыжком в ледяную воду, и заставляю себя встать. Колени подгибаются, но я удерживаюсь. Подхожу к зеркалу, смотрю на своё отражение — заплаканное, злое.
— Соберись, — шепчу самой себе. — Ты не для этого прошла весь этот путь.
Вытираю лицо, расправляю плечи, выпрямляю спину.
Он никогда не узнает о моих слезах.
И о моих чувствах — тоже.
Никогда.
Будь он неладен.
И провались он пропадом.
Боль
Никогда не поверите, где я оказалась.
Вот даже не пытайтесь угадать.
Я — верхом на коне.
На настоящем, живом, огромном, белом как свежевыстиранное королевское бельё коне. И да, формулировка двусмысленная, но давайте без фантазий — у нас тут, вообще‑то, конная прогулка.
По версии организаторов — невинное развлечение. По факту — испытание на выживание для человека, который до этого считал лошадь чем‑то средним между декоративным элементом парка и логистическим недоразумением из учебника истории.
Все девушки вокруг скачут галопом так, будто родились в седле. Спины ровные, движения уверенные, поводья — продолжение руки. Я же сижу, как мешок: корпус напряжён, ноги сводит так, будто их решили медленно выкрутить, а внутри всё дрожит и подпрыгивает от каждого шага животного.
Запоминаю правила на ходу: корпус держать прямо; поводья не дёргать, чтобы не причинять боли; не паниковать, даже если очень хочется.
Солнце светит щедро, но воздух прохладный. В этом мире нет зимы в нашем понимании, зато есть ощущение смены сезонов: больше сырости, больше дождей, больше серого неба. Прямо как настроение последних дней — символично.
На мне тёмно‑синий костюм, аккуратный, собранный, подчёркивающий цвет глаз. Контрастирует с белым конём так, будто мы с ним специально подобраны для обложки журнала.
Гуляем на лугу. И вот все вдруг уходят галопом.
А я — нет.
И вроде бы еду в правильную сторону, киваю сама себе, делаю вид, что всё под контролем… а потом внезапно понимаю, что лес вокруг стал гуще, тропинка — уже, а знакомых голосов не слышно.
Я потерялась.
Сердце неприятно ёкает.
— Отлично, Эллария, — бормочу себе под нос. — Просто прекрасно. Так держать.
Подозрение возникает сразу. Имеет имя, тёмные волосы и привычку смотреть на меня так, будто я её личный враг.
Иара.
Я уверена — она это подстроила.
Гоню коня рысью, стараясь не паниковать. Узкая тропа петляет, деревья смыкаются кронами, солнце медленно клонится вниз, окрашивая лес в тёплые, обманчиво спокойные оттенки.
— Ну не ночевать же мне здесь, — говорю вслух, чтобы не сойти с ума от тишины.
Конь нервничает. Дёргает головой, фыркает, замедляется. Устал. И я его понимаю — я тоже устала. От мыслей. От планов.
Небо темнеет быстрее, чем мне бы хотелось.
Сумерки накрывают лес резко. Внезапно становится холодно. И страшно. По‑настоящему страшно, без шуток и сарказма.
Конь вдруг дёргается. Я не успеваю ни понять, ни среагировать.
Мир переворачивается.
Лечу вниз, воздух вырывается из лёгких, спина встречается с землёй с таким звуком, будто кто‑то сломал старую мебель. Внутри что‑то щёлкает — боль вспыхивает ослепительно, жёстко, сразу лишая дыхания.
Пытаюсь пошевелиться. Не могу. Ноги не слушаются. Спина горит. Воздух режет горло.
— Отлично… — выдыхаю хрипло. — Просто великолепно…
Лежу, глядя в темнеющее небо сквозь ветви, и впервые за долгое время становится по‑настоящему страшно.
Вот и всё.
Моё подсознание, видимо, решает закончить историю максимально идиотским способом.
Потеряться в лесу.
Упасть с коня.
Быть съеденной волками.
Хана.
Просто… хана.
Боль накатывает волнами.
Глухими, вязкими, тянущими, как будто кто‑то медленно раскачивает меня изнутри, не давая ни уснуть, ни провалиться в спасительное беспамятство. Каждая новая волна чуть сильнее предыдущей. Плачу, сама этого не замечая, и звук кажется чужим — тонким, слабым, жалким. Совсем не моим.
В голове мутно. Мысли обрываются, цепляются одна за другую, как ветки за подол платья.
И вдруг…
Топот.
Сначала кажется, что мне почудилось. Боль умеет подсовывать галлюцинации, особенно когда лежишь в лесу, не чувствуя ног и всерьёз рассматриваешь вариант быть съеденной чем‑нибудь зубастым и очень голодным.
Но звук повторяется.
Кто‑то скачет.
Сердце делает кульбит, сбивается с ритма, будто тоже пытается вскочить и убежать отсюда к чёртовой матери.
— Неужели… — выдыхаю я и тут же пугаюсь собственной надежды.
В фильмах ведь всегда так, да? Герой появляется в последний момент, когда всё уже почти кончено. Красиво. Эпично. Камера замедляется, музыка нарастает, зрители рыдают.
Радость вспыхивает — и тут же сменяется ледяным, колючим страхом.
Только не он.
Пожалуйста, только не Элиар.
Кто угодно. Стража. Слуга. Да хоть случайный лесник. Кто угодно!
