Лавка забытых вещей - Яровая Василиса
— Здесь стамеска соскользнула, — сказал он. Голос был очень тихий. — Он хотел перевырезать. Я не дал. Сказал — пусть будет. Пусть это будет её шрам. Как у него на руке.
Я молчала.
— Мне было шесть, — он не смотрел на меня. Он смотрел на лошадку. — Отец был столяром. Мебельщиком. Мастерская была в Лесном квартале, на первом этаже, а мы жили на втором. Там всегда пахло стружкой. Липовой, сосновой, дубовой. Он говорил, что по запаху стружки можно узнать, какое дерево, и проверял меня. С закрытыми глазами. Я узнавал, — он помолчал. — Он резал её три недели. По вечерам. Когда заканчивал работу. Я сидел рядом и смотрел. Он давал мне подержать стамеску. Показывал, как держать. «Не так, Адри. Вот так. Нож ведёт рука, но слушает дерево».
Адри.
Я вспомнила, как он отцепил кружево от шпильки у меня за ухом. Двумя пальцами. Очень осторожно. Как будто ведёт рука, но слушает дерево.
— Гриву он сделал из хвоста нашей лошади. У нас была лошадь. Старая, толстая, возила доски. Её звали Пышка. Он отрезал у неё прядь из хвоста, она обиделась, неделю не давала себя запрягать, — уголок его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Я тогда смеялся. Над Пышкой. Отец тоже.
Он поставил лошадку на прилавок. Не выпуская. Держа обеими руками.
— Он умер, когда мне было двенадцать, — сказал он ровно. — Лёгкие. От пыли. Столяры часто так. Мать продала мастерскую. Инструменты. Всё. Вышла замуж за чиновника из Казначейства. Хороший человек. Очень правильный. Он считал, что работа руками — для тех, кто не может работать головой. Он отдал меня в школу, потом в университет, на юридический. Я… — он остановился. — Я был ему благодарен. Я и сейчас ему благодарен. Он дал мне всё.
— А лошадка?
— А лошадку я убрал. Когда мы переезжали. В коробку. С отцовскими… с тем, что от отца осталось. Поставил на шкаф. Сказал себе: потом. Когда-нибудь, — он посмотрел на неё. — Двадцать девять лет. Я не помню, куда делась та коробка. Я… Я даже не помнил, что она у меня была. Лошадка. Я забыл.
Последнее слово он сказал так, будто признавался в преступлении.
Я обошла прилавок. Встала рядом с ним. Не касаясь. Просто рядом.
— Вы не забыли. Вы отложили. Это разное. Забытые вещи — холодные. Отнятые — пустые. А эта — тёплая. Она знала, что вы её не забыли. Она просто ждала, пока вы будете готовы.
— Готов к чему?
Я не знала, что ответить. Я посмотрела на его руки на лошадке. На мозоль у основания большого пальца. Старую, побелевшую, жёлтую с краю.
— У вас мозоль. От рубанка. Я заметила в первый день. Подумала: чиновник, который пишет, и столяр, который давно не держал рубанок. Интересное сочетание.
Он посмотрел на свою руку. На мозоль. Будто видел её впервые.
— Я иногда… — сказал он и остановился. — В Управлении есть мастерская. В подвале. Для ремонта. Там старый верстак, никто им не пользуется. Я иногда спускаюсь туда. Ночью. Когда не могу спать. И… стругаю. Просто доски. Ничего не делаю. Просто стругаю. Потом выбрасываю стружку и поднимаюсь наверх.
— Никто не знает?
— Барро знает. Он нашёл стружку у меня в волосах, — опять это движение у рта. — Он подумал, что я завёл себе даму в столярной мастерской. Две недели расспрашивал.
Я засмеялась. Тихо. Он — нет. Но посмотрел на меня. И на этот раз не отвернулся.
* * *
— Сколько я должен? — спросил он потом, когда мы оба помолчали достаточно.
Я посмотрела на гроссбух. На раскрытую страницу, где под последней записью — про шаль Сюзанны Ланж — было пустое место.
— Правило второе. «Цена вещи — то, что человек готов за неё отдать. Это не всегда деньги».
— Что я должен отдать?
— Вы уже отдали.
Он не понял. Я развернула к нему гроссбух.
Под записью про шаль, на чистом месте, проступали буквы. Мелкие, круглые, почерк лавки. Медленно, одна за другой, будто кто-то выводил их очень бережно, стараясь не наставить клякс.
Лошадка, дерево. Вручена: Адриан Кальве, сын Луи Кальве, столяра. Оплачено: отец. Полностью.
Он смотрел на эту строчку долго. Потом протянул руку и коснулся её кончиками пальцев — так же, как коснулся зарубки на шее лошадки. Будто проверял, настоящая ли.
— Луи. Я никому не говорил, как его звали. Даже Барро.
— Лавка знает.
— Откуда?
— Не знаю, — честно ответила я. — Я здесь двадцать дней.
Он поднял на меня глаза. И сказал — не «сударыня Соколова», не протокольным голосом, а просто, тихо, как будто сам удивился:
— Спасибо, Вера.
Второй раз. За одно утро.
Я не стала говорить ему, что он опять назвал меня по имени. Он и сам это знал. Он всё замечает. Это его работа.
* * *
Он ушёл около полудня. С папкой под мышкой. С медальоном Ривьеров — нет, медальон остался, под сургучом, с биркой и распиской. С лошадкой.
Лошадку он завернул в свой платок — третий за это утро, — и нёс её не под мышкой, как папку, а в руке, прижимая к боку. Бережно. Как птенца.
У двери он остановился, обернулся.
— Вера, — сказал он. Третий раз. Кажется, он решил, что раз уж начал, то нет смысла останавливаться. — «Ключ у Аделаиды». Если Аделаида — Лорис. А вы — Лорис. И лавка — её.
— Значит, ключ где-то здесь.
— Значит, ключ где-то здесь, — повторил он. — И человек, который его ищет, это знает. И знает, что вы — здесь. Одна. С сорокой.
— И с доской.
Он посмотрел на мой карман, где лежала грифельная доска.
— И с доской, — согласился он. — Пишите. Если что-нибудь. Даже если вам покажется, что ничего.
— Даже если ничего?
— Особенно если ничего, — произнес Адриан Кальве. И ушёл.
Колокольчик звякнул ему вслед. Не так, как обычно. Не высоко и не низко. Как-то… мягко. Почти ласково. Как звякает колокольчик над дверью дома, когда уходит человек, который обязательно вернётся.
Я стояла за прилавком и смотрела на дверь.
— Гортензия, — сказала я, не оборачиваясь. — Какую шкатулку?
Под стропилами было тихо.
— Гортензия. Ты сказала: «Не трогай шкатулку». Агата сорок лет говорила тебе не трогать шкатулку. Какую?
Тишина. Потом шорох. Потом — голос, совсем тихий, совсем не театральный, совсем не её:
— Я не знаю, милочка. Правда не знаю. Агата так говорила. «Если придёт шкатулка — не трогай. Это не твоё. Это её». А я спрашивала — чья? А она говорила — узнаешь. Когда придёт. А она не пришла. Сорок лет. Ни одной шкатулки, про которую можно было бы так сказать. Были шкатулки. Много. Но не та.
— А как ты узнаешь, что та?
Долгая пауза.
— Агата говорила, — ответила Гортензия, — что я узнаю, потому что она будет играть.
В углу тикали часы. За окном по брусчатке процокала чья-то лошадь — настоящая, живая, — и звук затих за поворотом. Я стояла, положив руки на прилавок, и вдруг вспомнила — так ясно, будто это было вчера, — тёплое, коричное, мамины руки, расчёсывающие мне волосы, песню на незнакомом языке. И маленький ключик, который мама поворачивала перед сном. И фигурку, которая кружилась под крышкой.
Музыкальную шкатулку, которая пропала вместе с мамой.
Я ничего не сказала Гортензии. Я поднялась наверх, легла на кровать под лоскутным одеялом, лицом к стене, и пролежала так до вечера.
Я не плакала. Я плохо плачу. Это у меня от матери.
Глава 14. Свой угол
Утром Марта пришла с завтраком и застала меня там же, где я легла вечером, — на кровати, лицом к стене, в зелёном платье, которое я так и не сняла.
Я слышала, как она поднимается. Третья ступенька, пятая, седьмая — фыркнула. Потом дверь. Потом тишина. Потом звук подноса, который ставят на тумбочку, — рядом с грифельной доской, очками Агаты и пакетиком сушёных яблок.
— Ты вчера не ужинала, — сказала Марта.
Я не ответила.
— И не обедала. Мира сказала. Она приходила ко мне вечером и сказала: Вера лежит наверху и не выходит, я ей стучала, она говорит — всё хорошо. Мира умная девочка. Когда человек говорит «всё хорошо» через закрытую дверь, значит, плохо.
Похожие книги на "Лавка забытых вещей", Яровая Василиса
Яровая Василиса читать все книги автора по порядку
Яровая Василиса - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.