Марфа, тыквенная ведьма - Котова Ирина Владимировна

Но Богша… Из семерых дядькиных детей он один был такой: двумя годами меня старше, а с первого дня, как в наш дом въехал, меня щипал, дразнил, за косу дёргал. Наветы на меня матери своей носил, что я, мол, ворую, а за то меня еды лишали. Сам пирог стащит, а мне потом три дня сухари грызть.

С подлым я жить не стану. Ни года, ни дня. В опочивальню с ним супружескую входить… чернявый, кудрявый, с усиками этим завитыми… Брр! Меня аж передёрнуло.

– Бежать тебе надо, Марфушка, – зашептала нянюшка и руки мои в свои взяла. – Прямо сейчас бежать. Я как из дома выскользнула, Жуковна на дядьку визгом визжала: не хочу, мол, бесприданницу в невестки! А он ей: дура, какая бесприданница, тебе что, память отшибло? Это мы тут живем, пока она не женилась и муж ее все добро по закону не получил. Женим Богшу на ней, так всё богатство Ерофеево по закону наше будет, и никакой воевода не страшен!

– Так это же к воеводе надо бежать! – вскочила я. – Всё ему как есть рассказать!

Чмокнула нянюшку в щёку, платок поправила, старенькую телогрею на плечи набросила, в чоботы уже разваливающиеся вскочила, и бегом за ворота. Да только выскочила на улицу торговую, подмороженную, солнцем залитую студеным, как увидала далеко, в конце её дядьку Ермолая. Шёл он быстро, пузом вперёд, шуба нараспашку, а за ним двое подручных его, Сыч и Ширяй, каждый поперёк себя шире. И Богша сзади. Противный, смазливый, фу!

Попятилась я, во двор шмыгнула и заметалась. Куда бечь? В лес? Так там зима скоро, и волки. К купцам знакомым? Так ни одного сейчас на дворе. Не к варяхам же наниматься – знаю я, кем они меня наймут! Дядьку Горомысла звать? Так его тогда со двора выгонят и повариху с ним, а у них детки малые. Вещи собирать? Да когда же!

И тут взгляд мой на окна второго этажа упал.

Я сначала в комнату свою залетела, нянюшку обняла, крикнула «Я в Датляндию сбегаю», схватила свой гребешок, платок да иголку волшебные и побежала дальше. Взлетела я по лестнице к комнатам для постояльцев, дверь распахнула, а колдун уже на пороге стоит, в плаще дорожном и шляпе широкой, мешок с тыквой через плечо.

– Стой, герр колдун! – говорю, запыхавшись, по-датляндски. – Как звать-то тебя?

– Дитрих, – ответил он удивлённо, – Дитрих Готтхардсон.

– Митрий Готтхардович, – выдохнула я, – возьми меня приказчицей! Помощницей по-вашему! Я тебе все твои тыквы продам, обещаю! Только забери меня отсюда!

Он усмехнулся, очки свои круглые поправил.

– Ты, фрекен, – говорит, – девица смекалистая, однако как ты продашь, если и купцы не берутся?

А я будто уже голос дядюшки с улицы слышу. Или кажется мне?

– Это не купцы, – ответила я презрительно, – купчишки. Им такое золото в руки шло, а они побоялись, эх! Я дочь купеческая, дочь Ерофея Афанасьевича, первейший купец новоградский был мой батюшка! Да я его науку знаешь, как усвоила! Бери меня, не пожалеешь!

Точно дядюшкин голос за окном уже…

Колдун прислушался, на меня посмотрел. Не дурак, ой не дурак – видно, как у него в голове мысли завертелись.

– Хорошо, – сказал он. – Только договор подпишем. Какие твои условия, фрекен? От меня только требование продать все до следующего Самайна. Или не продать, но в дело пустить, чтобы не испортились.

И тут перед ним перо появилось и лист бумаги в воздухе завис.

Тут уж я выпрямилась: торг он и в пожаре торг.

– Жалованье, – говорю торопливо, – две серебряных в месяц.

– Хорошо, – кивнул он.

Перо начало записывать быстро-быстро.

– Харчи и одежда твои, герр колдун. Чтобы торговать, мне надо сытой и одетой быть!

– Разумеется, – согласился колдун. Перо все писало.

– И, – я осмелела, – доля с прибыли! Десятая… нет, седьмая!

И зажмурилась, потому что сейчас как откажется он, но кто ж купеческой душе торговаться запретит?

– Пятая, – предложил он.

Я рот открыла. И захлопнула быстро – потому что голос дядюшки уже из корчмы раздавался, а ему отвечал дядька Горомысл, мол не знаю, где Марфуша, тут была да там бегала…

– Ты что ж творишь, Митрий Готтхардович? – прошипела я в ужасе. – Кто ж так торгуется? Я тебе седьмую, а ты мне пятую? Ты так по миру пойдёшь! Седьмая, и не спорь, а то я тебя уважать перестану.

– Хорошо, фрекен, седьмая, – покорно согласился он.

– Комната своя, с замком, – заторопилась я, прислушиваясь.

Колдун воздел очи к потолку.

– Пусть!

– И не приставать! – выпалила я последнее.

Тут колдун и вовсе замер. Брови сдвинул. Рот открыл.

– Не обсуждается! – жалобно пресекла я его речь.

– Я и не собирался! – рявкнул он наконец. Перо, следуя его тону, сердито что-то накарябало и поставило жирную точку под «не приставать к фрекен Марфе». – Все уже? Можно договор подписывать?

По лестнице уже тяжёлые сапоги затопали.

– Нужно! – всхлипнула я, схватила перо и размашисто написала «Марфа Ерофеевна». А колдун вензель какой-то поставил хитрый.

Дверь распахнулась. В проёме дядька Ермолай стоял, красный, потный, борода торчком, а за ним Сыч да Ширяй, и Богша между ними выглядывает.

– Вот ты где! – голос у дядюшки был медовый-медовый, ласковый. – Марфушенька, ты же знаешь, что я тебя как дщерь свою люблю?

А колдун ногой топнул, прошептал что-то – и мы сквозь полы провалились. Я завизжала – потому что в темноте оказалась – а затем земля нас выплюнула на окраине леса за рекой Волхов.

– Это что же и как же, мы под землей как по маслу прошли? – я ошеломленно ощупала себя. А колдун вновь рукой повел, и в руке его посох оказался, кривой, деревянный, отполированный. Он им как-то хитро в землю подмерзлую постучал, и только сказал мне:

– Только не бойся, фрекен Марфа.

– А чего боя… ой! – я рот себе зажала, потому что из-под земли поднимался большой черный змей с золотыми глазами, такой большой, что голова у него была как две телеги, если рядом их поставить, а на голове корона костяная росла, сложенная венцом. Змей голову на землю положил и вздохнул радостно, и корона раскрылась – а там кресло стоит костяное. А вокруг тыквы лежат – штук тридцать их, не меньше.

– Это Вурм, – объяснил этот… Готтхардович, по пасти и лбу змеюки черной на голову его взбираясь, – костяной змей, голем, но разумный. Я его изобрел… создал, чтобы под землей ходить. Не бойся его, он обижается, когда его боятся. Пойдем со мной, он нас в Грюнебах отвезет.

И что делать? Вздохнула я, полезла следом, цепляясь за антрацитовые чешуйки. А там наверху уже колдун рядом с креслом стоит и как-то странно краснеет.

– Придется тебе, фрекен, – говорит сурово, – мне на колени сесть. Не подумал я, что кого-то возить буду, а не на тыквы же тебе садиться.

А я что? А я так же сурово кивнула и на колени к нему умостилась. Он меня приобнял и посохом Вурма по лбу коснулся. Корона захлопнулась, а змей этот в землю как в воду нырнул. И понесся под землей – темнота, шуршание вокруг. Я в руку колдуна вцепилась, вжалась в него так, что он как-то придушенно крякнул, и глаза закрыла.

Все равно ж не видно ничего вокруг.

А вынырнул Вурм на склоне холма, на котором стоял дом каменный. Я на трясущихся ногах со змея сошла, на землю упала, поцеловала ее о счастья.

– Это что ты такое делаешь, фрекен? – услышала я недоуменный голос колдуна.

Встала, дыхание переводя – уж не знаю, сколько мы ехали, но я всем богам и старым, и новому, успела по десять раз помолиться.

– Ничего, – ответила, отряхивая подол душегреи. – У нас, на Руси, так положено. Приехал куда – землю поцелуй. Она тебя носила, она тебя и кормить будет.

Смотрю, а лицо у Митрия Готтхардовича такое задумчивое-задумчивое сделалось, будто он размышлял, не блаженную ли он в дом привел. И я поторопилась, огляделась:

– Герр колдун, а где ж тыквы-то твои?

Было тут зябковато, но солнечно и куда теплее, чем у нас в Новограде – будто в начало сентября у нас вернулась! Внизу, в долине, в солнечном сиянии совсем рядом городок стоял: крыши оранжевые и черные черепичные, стены желтые, красные да белые, улочки чистые, ратуша красная с часами. Таверна совсем близко к холму, домики с огородиками. На деревьях еще полно желтой и красной листвы, за городком речка, на которой мельница колесо крутит.