Аптекарь (СИ) - Чайка Дмитрий

Я слышал, как наэлектризованный воздух начинает издавать тонкий, едва различимый звон. Шаровая молния — это не просто энергия. Это была материя, находящаяся в пограничном состоянии, между газом и плазмой, между светом и твердью. Она жила по своим правилам, и наблюдение за ней было похоже на попытку читать книгу на языке, которого человечество еще не изобрело. Когда она подплыла ко мне вплотную, раздался не грохот, а тихий, пронзительный шепот, звук испаряющейся реальности. Свет потух, а я провалился в какую-то черную, совершенно непроглядную пустоту.

Глава 3

Башка болела так, словно я решил пободаться с автобусом. Мои глаза были закрыты, а волосы кто-то гладил. На редкость приятное ощущение, кстати. Звонкий девичий голос транслировал что-то успокаивающее. Кажется, меня просили не умирать. Да я вроде и не собирался. На хрена мне умирать-то? Подумаешь, с чижовской гопотой подрался.

— Кстати! — больную голову пронзила жуткая мысль. — У меня же сегодня вечером самолет из Шарика. Как меня опять в Воронеж занесло? И чего я на Чижовку поперся?

Я лапнул грудь, где висела бесценная флешка, но никакой флешки там не нашел. А потом лавиной ринулись воспоминания. Настоящие воспоминания тела, в котором я сейчас нахожусь. Я ведь даже ТОГО имени не помню. Я же не человек, я Вольт, орк-снага. А назвали меня так потому, что я еще карапузом ползал по полу и перекусывал все кабели, что попадались мне на пути. И даже если кабель находился под напряжением, мне все было как с гуся вода. Снага — это очень своеобразное существо. Оно или в младенчестве умирает, или его ломом не убьешь.

— Так, спокойно, — сказал я сам себе, не открывая глаз. — Я Вольт, это сомнению не подлежит. Меня всегда так звали. Странно, а почему тогда я в этом сомневаюсь? Я не человек. Я орк. Хм… В этом я сомневаюсь тоже. Я пришел сюда, потому что по уши втрескался в Маринку, местную сердцеедку. Как водится в таких районах, я неслабо огреб. А вот в этом никаких сомнений нет. Наваляли мне по первое число, все тело болит. И мне нужно идти домой, потому что вечером ожидаются эти… как их… плохие эманации эфира. Возможен прорыв демонических тварей, которые сожрут меня как морковку. Хрум-хрум… Так дежурный маг сказал. Все верно? Да вроде все. Обычное дело. У меня ведь такое каждый день происходит. Ах да! Я аптекарь с полным средним образованием, что по меркам здешних орков приближает меня к званию академика.

— Вольтик! Ну, Вольтик! — послышался плаксивый девичий голосок. — Не умирай, пожалуйста. А то придут мусора, в рот мне ноги, и все тут перетрясут-на! Здесь уже был обыск на той неделе, весь ганджубас забрали. Ну, не умирай-на! Будь ты человеком!

Ах да! Мы снага-хай, разговариваем либо матом, либо его обрывками. Даже нереальная красотка, на коленях которой лежит моя голова, лексикон имеет жлобский, хотя в ее исполнении это и звучит довольно мило.

Я приоткрыл глаза, с любопытством разглядывая хари, обступившие меня со всех сторон. Обычный двор. Вот белье сушится, качели скрипят, а мужики забивают козла. Ну, что среди мужиков не все люди, меня уже не пугает. Вот этот крепыш — Серый, я с ним дрался. А этот, мелкий зеленый хорек с уродливой мордой — гоблин, его подпевала и шестерка. Рядом стоят люди и снага, скалящие клыки. Видимо, они рады, что я жив, и что не придется вызывать районных ментов на опознание непонятного трупа. В таких дворах не стучат. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Даже детвора прикинется шлангом или заявит, что непонятный дядя шел-шел, упал и умер. А дядя Сережа из тринадцатой квартиры его при этом даже пальцем не тронул.

— Встать можешь? — с ленивой усмешкой просил Серый.

— Если я встану, ты ляжешь, — это точно сказал Вольт, не я ТОТ. Вот блин, кажется, нас обоих сейчас снова будут бить.

— Попутал, чертила убогий? — растерялся Серый, который, видимо, тематического фильма не смотрел.

Я с кряхтением встал, стряхнув с себя Маринкину руку, схватил кусок кирпича и сдернул с веревки застиранное полотенце. Многообещающе улыбаясь, я завернул камень в тряпку и, помахивая импровизированным кистенем, двинулся вперед. Нерасторопный гоблин удостоился пинка и отлетел в сторону со звуком, напоминавшим кошачье мяуканье. А растерявшийся Серый не успел увернуться и пропустил удар кирпича в скулу, который бросил его на землю. Остальные подпевалы, потеряв вожака, побежали кто куда, а я погнался за ними, размахивая своим оружием и издавая звуки, достойные индейца в исполнении Гойко Митича. С балконов меня подбадривали улюлюканьем, а какая-то коренастая баба с усиками свистела в четыре пальца, отчего даже стекла задрожали. Кхазадка, — промелькнула мысль в больной башке. Я размахнулся, швырнул кирпич в спину убегающему гопнику и даже попал. Тот взвыл и скрылся за воротами, потирая ушибленную поясницу. Грустный Серега из тринадцатой уже удалился по-английски, не прощаясь. На том месте, где мы с ним имели честь расстаться, обнаружилась только лужица крови с плавающим в ней зубом и сияющая Маринка, которая смотрела на меня с немым обожанием.

Так вот ты какая, дама моего сердца. Я взглянул на нее совершенно по-новому. Фигуристая девчонка с дерзкой молодой грудью, рвущей цветистую майку. Стройные ножки, тонкая талия и грация танцовщицы. На ее шее болтаются крупные броские бусы, а длинные ушки украшены множеством небольших колец. Она диковато-красива даже по человеческим меркам, а зеленая кожа и крошечные клыки, выпирающие над нижней губой, ее совсем не портят. В раскосых глазках читается уверенная победа над соперницами. Еще бы, это ведь за нее эпическое сражение случилось. На год обсуждений теперь всему двору. Я смотрел на орчанку оценивающе, глазами сорокалетнего мужика, прошедшего Крым и Рым. Ничего особенного. Этакая начинающая стервочка. Не конченная еще, наивная, как ребенок. Сиськи уже выросли, а мозги еще нет, и она наслаждается этим волшебным временем. В правильных руках получится хорошая баба, но если пойдет по натоптанному пути красавиц, ставящих себе заоблачный ценник, то и закончит, как они. Алкоголь, разочарование в жизни, депрессия. Я таких много встречал. Пока она молода и красива, и в подобный исход для себя просто не верит. Она еще не знает, что ее основной актив подвержен ускоренной амортизации.

— Вольтик, — промурлыкала она. — Пойдем, я тебе ранки обработаю, в рот мне ноги. У мамы зеленка есть. А погуляем мы завтра, йопта. У тебя рубашка порвана.

— Не пойдем мы никуда, — решительно ответил я, с удовлетворением наблюдая, как вытягиваются уши всех баб во дворе, человечьих, снажьих, гоблинских и даже гномьих. Они все высыпали на балконы и слушали затаив дыхание. Некоторые табуретки себе вынесли. Видимо, тут совсем плохо с сериалами.

— К-как не пойдем? — Маринка даже рот приоткрыла в изумлении. — Ты себя чувствуешь плохо, да? Может, тебе в больничку-на…

— Да нет, — пояснил я. — Просто я с малолетками не встречаюсь. Ты ведь знала, что меня тут примут? Знала, по глазам вижу. Тебе нравится такое? Самооценку себе поднимаешь, девочка? Не будет у нас с тобой ничего. Повзрослеешь, обращайся. Может, и случится что-нибудь. А пока, оревуар. Пишите письма мелким почерком.

Я дошел до ворот, сопровождаемый оживленным гулом бабья, которое обсуждало меня через мою же голову, и горячо одобряло унижение зеленой лярвы, которую кто-то, наконец, поставил на место. Я повернулся и помахал рукой.

— Бывайте, ихтиандры! — проорал я, и ихтиандры ответили мне дружным ревом. Я сегодня их герой. Я сделал их день. И только пунцовая от стыда Маринка мышкой метнулась в свой подъезд. Ее эпический женский триумф превратился в не менее эпическое поражение.

Совершенно очумевший, я дошел до блокпоста, разглядывая незнакомую панораму города, в котором когда-то родился и вырос. Это и мой город, и одновременно не мой. Улица 20-летия Октября называлась Чижовским проездом еще до революции. Только тут никакой революции и в помине не было. Вместо нее случилось Восстание пустоцветов, слабых магов, прошедших первую инициацию. Так что какой может быть Октябрь. У нас тут абсолютная монархия, йопта. Кстати, надо начать разговаривать нормально. Терпеть не могу обсценной лексики. Кстати, о лексике. Тут вокруг все надписи на латинице. Вроде понятно, но очень непривычно.