Но я искренне верю, что в этом мире мы сможем защитить неискаженную правду и сохранить её для грядущих поколений. Ведь горький опыт прошлого позволяют не набивать шишки в будущем. Не так ли?
Однако прежде, чем страна окончательно смогла выдохнуть и начать жить дальше, нам предстояло закрыть ещё одну — не менее болезненную и тяжёлую страницу.
Когда обе Палаты Совета вступили в свои полномочия и впервые собрались в полном составе, было принято единогласное решение о проведении посмертного суда над Рейном.
Это был не акт мести и не формальность ради галочки. Эстерион должен был услышать правду — целиком, без купюр и недомолвок. И впервые за долгие годы правда прозвучала открыто.
Королева Селена к тому времени окончательно пришла в себя. Снятые с неё чары оказались куда глубже и коварнее, чем мы могли предположить вначале. Оказывается Ливиана полностью подавляла её волю, приглушала разум и лишала возможности действовать и даже свободно говорить.
Когда же пелена спала, на Селену обрушилось сразу всё: и осознание утраты мужа, и преступления и потеря единственного сына, и вина — тяжёлая, давящая, пусть и не заслуженная.
Но, несмотря на боль, она сама настояла на том, чтобы выступить свидетелем со стороны обвинения.
На суде Селена говорила спокойно, без истерик и надрыва и от этого её слова звучали ещё страшнее. Она рассказала, как в ту ночь была обездвижена, как не могла ни закричать, ни пошевелиться, ни закрыть глаза. Как Ливиана лишила её возможности вмешаться и заставила стать немым свидетелем происходящего.
Король был опоен сонным зельем и не смог вовремя очнуться. А Рейн, воспользовавшись этим, напал на спящего отца, поразив его кинжалом в грудь.
Это был заговор. Холодный, расчётливый, заранее спланированный. Заговор ради захвата власти.
Селена не умоляла о снисхождении — ни для себя, ни для сына. Она лишь попросила прощения у народа за то, что была матерью человека, разрушившего страну и принесшего ее жителям столько боли.
По итогам суда обе Палаты Совета единогласно признали Рейна государственным преступником и цареубийцей. Его имя было вычеркнуто из всех летописей и родовых книг, где перечислялись великие правители и герои Эстериона. Отныне оно стало нарицательным — напоминанием о том, к чему приводит жажда власти, не знающая границ.
Сама же Селена была полностью оправдана. Совет признал: она не виновна ни в чём.
Тем не менее, Селена заявила, что примет любое наказание, если народ сочтёт её хоть в чём-то ответственной. Даже смертный приговор. Единственной её просьбой было разрешение похоронить останки сына. Пусть не в королевском склепе, но так, чтобы у него была своя могила.
Эта просьба была исполнена, но захоронение было тайным и скрытым от глаз простых граждан. Мы боялись, что иначе оно станет объектом ненависти и надругательства.
Моя сестричка Фиоланна официально стала вдовой. А Астеран Ор'Ларейн исчез бесследно.
Как и Ливиана.
Несмотря на масштабные поиски, следы мачехи так и не удалось обнаружить. После суда она была объявлена особо опасной преступницей, но словно растворилась в воздухе, оставив после себя лишь тень страшных преступлений и долгую память о содеянном.
Поиски Ливианы действительно долго не приносили никаких результатов. Казалось, она растворилась. Выкрутилась ужом, как и всегда, когда дело касалось её истинных намерений и желаний. Но, видимо, бумеранг всё-таки существует…
Ливиана и Астеран Ор'Ларейн были обнаружены при попытке покинуть страну. Они попались пять месяцев спустя, когда пытались сесть на корабль, выходящий из Королевской Гавани в сторону Туманных Земель. Капитан судна, некогда бывавший при дворе, узнал Ливиану — пусть и изменившую внешность, но не утратившую своей хищной, слишком узнаваемой манеры держаться. Он немедленно сообщил об этом Инквизиции.
В тот же день оба беглеца были схвачены, а спустя неделю состоялся суд.
Ливиану признали виновной по всем пунктам обвинения — заговор, государственная измена, убийство короля, манипуляция разумом королевы, попытка узурпации власти. Приговор был однозначным и окончательным: пожизненное заключение на Островах Отверженных.
Так она стала первой заключённой, сосланной туда уже не как «ошибка системы», а вполне себе заслуженно.
Астеран Ор'Ларейн на суде рыдал. Настояще, надрывно — как ребёнок. Он умолял о снисхождении, путался в словах, клялся в любви и раскаянии… но от жены отказаться не пожелал. Напротив — он просил позволить ему разделить с ней её участь.
И ему позволили.
— Дурак! Конченный дурак! — верещала Ливиана, когда их уводили из зала суда. — Если бы ты остался на свободе, ты бы мог организовать мой побег! Ты бы мог сделать хоть что-то! А теперь… теперь я обречена! Ненавижу тебя! Ненавижу!
— Что ты, что ты, дорогая… — всхлипывал Астеран. — А как же наша любовь?
— Какая, к чёрту, любовь?! Смотреть на тебя не могу! — Она резко повернулась и плюнула ему в лицо.
Астеран лишь покорно стёр плевок с щеки и, захлёбываясь слезами, забормотал примирительно:
— Милая… ну что ты… ну успокойся… ну как ты там одна?.. А так хоть кто-то рядом будет. Я же люблю тебя. Люблю…
Их вывели из зала суда. Продолжения разговора я уже не слышала.
Родовое поместье Ор'Ларейнов и титул перешли к Фиоланне.
Моя сестричка тяжело переносила утрату Рейна и обоих родителей. Но несмотря ни на что, она держалась изо всех сил: бодрилась, училась жить дальше, принимать новые обязанности и новую реальность. Иногда — слишком взросло для своего возраста. Иногда — слишком молчаливо.
Я старалась быть рядом. Не как королева. Просто как сестра.
А потом случилось ещё кое-что.
В один из её приездов в Королевский Замок, я заметила, что Фиоланна стала какой-то особенно тихой и отрешённой. Гораздо более печальной, чем прежде. Она могла подолгу бродить по коридорам с пустым, ничего не видящим взглядом, неожиданно замирать у стены и стоять так несколько минут, словно забыв, где находится.
Меня это пугало.
Однажды вечером я пришла к ней в комнату с кружкой тёплого молока с мёдом, села на край постели и попыталась осторожно разговорить. Она отмалчивалась, но потом вдруг «сломалась»: сначала разрыдалась — резко, отчаянно, как грозовое облако, которое больше не в силах сдерживать дождь, а затем соскочила с кровати, рухнула на колени, обхватила мои ноги и завыла — тонко, надрывно, по-звериному.
— Ты… Умоляю, Кира… пожалуйста… пощади… Я на всё пойду… только не убивайте его…
— Кого — его?.. — ошарашенно спросила я.
— Моего ребёнка… — сквозь рыдания выдавила Лана, громко шмыгнув носом.
Сказать, что я была потрясена, — значит не сказать ничего.
Я опустилась рядом с ней на пол, прижала к себе, гладила по волосам, целовала заплаканное лицо и шептала, что всё хорошо, что никто никому не угрожает, что сейчас ей нужно лишь успокоиться и рассказать всё по порядку.
Отпоив бедную сестричку медовым молоком, я наконец-то узнала правду.
Краткий и трагичный брак Фиоланны с Рейном всё же принёс свои плоды. Как оказалось, она уже несколько месяцев как была беременна. Из-за хрупкого телосложения её состояние почти не бросалось в глаза, а сама Фиоланна намеренно скрывала беременность, искренне опасаясь, что мы с Дрейкором можем пожелать смерти ребёнку Рейна.
Я клялась ей снова и снова, что этого никогда не случится.
Кто бы ни родился — племянник или племянница, — этот ребёнок был нашей кровью. Нашей семьёй.
А дети не отвечают за грехи своих родителей.
Когда о беременности Фиоланны узнала Селена, она словно ожила.
К тому времени бывшая королева уже поселилась в одном из поместий Фиоланны, превратив его в приют для детей, вывезенных с Островов отверженных. Она мыла малышей, вычёсывала вшей, стирала и чинила одежду, кормила, учила, делала всё — любую, самую тяжёлую и неблагодарную работу. Всё сама — пока штат воспитателей и учителей не был расширен.
Но в тот день, когда Селена узнала, что скоро станет бабушкой, в её глазах впервые за долгое время появился настоящий свет.
