Зарек сделал почти незаметное движение — лёгкое, изящное проведение кончиками пальцев от виска. Тот самый жест. И я УВИДЕЛА, как взгляд Арриона, остекленевший от ярости, дрогнул и помутнел, стал пустым и податливым. Лёд под его ногами перестал пульсировать.
Он лез ему в голову. Прямо сейчас. Шептал что-то в самое нутро разума, в эту белую, ревущую бурю отчаяния, пытаясь нащупать рычаги, перенастроить оружие на себя, выжечь из него моё имя и вписать своё. Его пальцы чуть разжались, иней с них посыпался частыми, нервными хлопьями.
Стоп.
Он не просто лезет в голову. Он открылся. Как соперник, который так увлёкся серией ударов, что забыл про защиту. Он не видел меня. Не чувствовал. Вся его хваленая магия, всё внимание приковано к другой цели. Идиот. На ринге за такую ошибку платят нокаутом. Его ритм — тихий шёпот и статика. Мой — громкий хруст, разрыв ткани и правый прямой. Пора. Пора ломать его представление о том, как должен выглядеть настоящий бой.
Я сделала шаг вперёд. Звук моих сапог, продавливающих хрупкий, хрустальный слой инея, был нарочито громким, чётким, как выстрел стартового пистолета, разрывающий тягучую тишину ожидания.
— Эй, ты, ряженый! — голос был низким, спокойным, обволакивающим. Таким, каким говорят в раздевалке, когда до боя остаются секунды. — Я тут кое-что вспомнила...
Второй шаг. Его пальцы, висевшие в воздухе в гипнотизирующем, паучьем жесте, дрогнули, почти невидимо, но этого хватило. Шёпот в голове Арриона сбился, превратился в белый шум. Лёд под ногами императора перестал пульсировать ядовитым светом, замер в нерешительности.
— ...У меня там долг по квартплате. Айфон в кредите. И парень, который даже не заметил, что я пропала. А тут..., — я бросила быстрый взгляд на Арриона, —Тут один индюк так орал, что аж сердце защемило. И, знаешь, это оказалось куда важнее.
Я не стала разбирать дистанцию. Не стала ждать. Просто рванулась с места, вложив в первый же удар всё: ярость за его сломанный крик, боль прощания, дикую, неистовую радость возвращения. Перчатка со всей дури врезалась не в челюсть, а чуть ниже — в насмешливый, приоткрытый от изумления рот.
Послышался глухой, сочный хлопок плоти, хрустнувший хрящ. Он не упал. Его сбило на колени, и он осел, захлебнувшись, буквально, собственной кровью и немым, вселенским изумлением. Звук, который он издал, был похож на бульканье: кровь хлынула ему в горло, перекрыв крик, смешавшись со слюной и вырвавшимся воздухом.
Его изящные, длинные пальцы, только что плетущие невидимую паутину иллюзий, впились в каменный пол, скользя по инею, и не находя опоры.Всё тело, лишённое центра управления, предательски дрожало мелкой, частой дрожью. В его широко раскрытых, поверх боли и крови, плескалось чистое, животное непонимание — как?и почему это так больно?
— Привет, хлюпик. Я вернулась. Что, твои сценарии меня не ждали? — договорила я уже над ним, глядя, как алая, густая струйка стекает с его подбородка на безупречный, дорогой камзол, оставляя жирный, неотстирывающийся след.
И в этот момент, в самой глубине ледяного зала, что-то щелкнуло. Не громко. Как будто лопнул мыльный пузырь, которого никто не видел, но все чувствовали его незримое давление. И тут же ледяной гул, исходивший от Арриона, сменился резким, чистым, почти болезненным вздохом — первым самостоятельным вдохом после долгого, мучительного утопления:
—Юля.
Не голос. Выдох. Сдавленный, хриплый, вырванный с корнем из самого нутра, из самой глубины где-то между рёбрами. Звук, который издаёт лёд на реке, когда трескается под ногой не от удара, а от невыносимой тяжести, которая вдруг… ушла.
Я обернулась.
Аррион стоял там же. Но буря в нём схлынула. Замолчала. Словно кто-то выключил звук у урагана. Его глаза, секунду назад — слепые озера белой ярости, теперь впились в меня. Они обшаривали меня с ног до головы — взъерошенные волосы, порванный бархат, потёртые красные перчатки, будто проверяли на прочность, на плотность, на реальность. Сканировали каждую царапину.
В них не было торжества. Не было даже простого облегчения. Был шок. Глубокий, животный, до дрожи в кончиках пальцев. Он смотрел на меня, как смотрят на призрак, который не должен был, не мог, не имел права вернуться. Как на чудо, на которое больно смотреть, потому что в его существование уже перестали верить.
И в наступившей, звенящей тишине, поверх отдающего в висках звона от удара, я услышала, как у него сжалось горло — короткий, подавленный, влажный звук, который так и не стал ни криком, ни смехом, ничем, кроме свидетельства того, что внутри что-то переломилось.
Его губы шевельнулись беззвучно, пытаясь выловить из пустоты хоть слово. Любое. Кроме моего имени, которое он уже произнёс, и которое теперь повисло в воздухе между нами, горячее и хрупкое, как первая, только что выпавшая снежинка, которой суждено растаять от дыхания.
Я увидела, как по его лицу — по этому надменному, высеченному изо льда лицу императора ,пробежала судорога. Что-то внутри него сломало каменную кладку. И из трещины хлынуло всё сразу: запредельная ярость (на себя, на меня, на мир, на Зарека), дикое, неконтролируемое облегчение, и та самая уязвимость, которую он показывал только ночью в гроте, умноженная в тысячу раз.
Он сделал шаг. Не к Зареку. Ко мне. Всего один. Шаг, который, казалось, стоил ему большего усилия, чем заморозить до основания все эти проклятые покои. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд, длинные пальцы сжались в воздухе, будто пытаясь нащупать ту самую пустоту, где я только что стояла (или не стояла?), и убедиться, что теперь она заполнена. Плотно. Надёжно. Навсегда.
— Ты… — начал он, и голос сорвался на самом первом звуке, стал низким, хриплым, человеческим, начисто лишённым всякой императорской позолоты, бархатных интонаций и холодной игры. — Ты… чёртова…невыносимая.....идиотка.
И в этом слове, выдавленном сквозь стиснутые зубы, было столько отчаяния, столько накопленной за одну минуту адской муки и такого всесокрушающее облегчение, от которого темнело в глазах и слабели колени. Он назвал меня идиоткой так, как говорят «я жив», выбравшись из-под завала. Как клянутся в самом главном. Как благодарят за подаренную жизнь.
Я не смогла сдержать улыбку. Не насмешливую, не едкую. А кривую, дрогнувшую, такую же сломанную и искреннюю, как его голос. Это слово ударило не в самолюбие, а куда-то глубже, под самые рёбра, заставив что-то тёплое, острое и щемящее сжаться внутри комком. «Идиотка». Да. Потому что только идиотка бросит свой старый, надёжный мир ради чужого и опасного. Только идиотка добровольно нырнёт обратно в эпицентр ледяного ада, из которого только что чудом сбежала. И только идиотка, услышав это «идиотка», почувствует не ярость, а дикое, нелепое, всепоглощающее счастье.
