Его губы, холодные сначала, быстро согрелись, стали жадными и беззащитными одновременно. Я ответила им всей накопленной тоской, всей яростью, всей этой немыслимой, безумной нежностью, которая оказалась сильнее страха и границ миров. Его рука скользнула в мои волосы, распустила тугую косу, которую так старательно заплетала Лира, и пальцы запутались в прядях, притягивая меня ближе, глубже.
Мы забыли о времени, о разрухе, о бездыханном теле у стены. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса соли и железа, до его рук в моих волосах и на спине, до прерывистого дыхания, которое мы делили пополам…
Именно в этот миг, когда мы, кажется, начали дышать в унисон, двери с оглушительным треском распахнулись.
В проёме, ослеплённые картиной ледяного апокалипсиса, среди которого страстно целовались их император и я в порванном бархате, с распущенными волосами, остолбенели гвардейцы и лекари. Полдюжины бравых воинов в сияющих доспехах и трое почтенных мужей с сундучками замерли как вкопанные. Челюсти отвисли в идеальной синхронности. У одного из лекарей из окоченевших пальцев со звоном выпала медная чаша для кровопускания. Она, звеня, покатилась по инею, описала идеальную дугу вокруг ноги Арриона и, дребезжа, укатилась под полуразрушенный стол, где и замерла, будто смущённая.
Аррион медленно, неохотно оторвался от моих губ. Не отпуская меня, повернул голову к дверям. На его лице не было ни смущения, ни гнева. Только глубокое, бездонное спокойствие и едва заметная, знакомо-едкая искорка в синих глазах, всё ещё влажных. Его рука, сжимающая фарфорового зайца, опустилась, но он не спрятал его.
— Опоздали, — произнёс он ровным, императорским голосом, в котором, однако, слышался лёгкий, довольный хрип. — Уберите это, — кивок в сторону Зарека. — И принесите Юли картошки. С чаем. Всё остальное подождёт.
Аррион снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего ледяного. Только тёплое, безраздельное, домашнее пространство. Он прижал лоб к моему, и его дыхание, теперь тёплое и ровное, смешалось с моим.
А за окном, сквозь разбитые витражи, синел вечер. Наш. Выстраданный. Заслуженный. Звенящий от усталости и тишины после боя. Лунный луч лился в осколки стекла на полу, и среди них, рядом с его сапогом, тускло поблёскивал обломок фарфора — ухо от зайки. Никто не спешил его поднимать. Пусть полежит. Всему своё время.
Эпилог
Воздух в подвале Северной башни пах теперь потом, пылью и старанием. И ещё краской, потому что мадам Орлетта лично расписала одну стену свирепыми, но стильными грифонами в боксёрских перчатках.
«Для вдохновения, дорогая. И для того, чтобы не забывали — элегантность должна быть в каждом движении, даже в правом кроше».
Это странное, пахнущее надеждой место, как магнит, притягивало самых разных людей.
С утра приходили гвардейцы — отрабатывающие скорость и реакцию. После обеда — девушки из города и служанки замка. Лира, окрепшая и уверенная, уже сама вела у них разминку. А по вечерам стучались в дверь те, кому просто нужно было место, где можно быть сильным. Где можно вложить в удар всю свою тихую ярость и рассмеяться после, не боясь косых взглядов.
Я видела их всех.
Неуклюжую девчонку-конюха, чьи глаза привыкли смотреть в землю, будто там написаны ответы на все её вопросы. Юного писца, который трясся, как осиновый лист, если на него просто посмотреть. Двух заскучавших гвардейцев-богатырей, искавших дело, где нужно не только грубая сила, но и голова.
Школа-клуб «Дикий клинок» работала. И работал по-моему.
А сегодня утром пришла новая. Кухарка. С синяком под глазом цвета лилового мака. Вошла, жмурясь, будто свет её жжёт, а не просто льётся из высоких окон.
— Ну что, цыпа, — говорю, подходя. — Вижу, уже ознакомилась с местной кухней. В прямом смысле. Как челюсть? Не разболталась, чай?
Она молча кивает, глаза бегают по сторонам. Видит груши, других женщин, которые уже разминаются. Видит Лиру, которая с каменным лицом бинтует руки, методично, как будто готовится не к тренировке, а к казни. Видит мадам Орлетту у зеркала, та поправляет и без того безупречную причёску, критически оглядывая своё отражение в шелковом тренировочном костюме, который больше похож на парадный выходной наряд. В общем, видит цирк. Но цирк, в котором учатся бить. А это уже прогресс.
— Встань. Ноги шире. Не деревянься, — мой голос ломается об этот новый, чудной гул, но его слышно. Должно быть слышно. — Колени мягче. Ты не на параде, ты на ринге жизни. Да-да, именно так пафосно это и звучит. Кулак. Не сжимай в комок. Собери. Представь, что держишь не грязную тарелку. Держишь свою подпись. Своё «нет». Или своё «да». И сейчас ты его поставишь.
Показываю на груше. Мой удар — не от плеча. От сердца. От диафрагмы, где сидят все невысказанные слова. Короткий, резкий, как правда. Шмяк.
— Вот этот бородач с третьего этажа, который считает, что твоё место у плиты, — говорю я кухарке, смотрю ей прямо в синяк. — Вот его лицо. Прямо посреди этой груше. Ты не бьешь лицо. Ты бьешь мнение. Его мнение о тебе. Поняла?
Она кивает. Глаза перестают бегать. Фокусируются. На груше. На точке позади неё. На той жизни, что могла бы быть, если бы не этот удар.
— Давай, — говорю. — Покажи ему, где раки зимуют. Только не переусердствуй, а то придётся потом обед для всей гвардии готовить одной левой. Правую, я смотрю, ты сегодня зарезервировала.
Она бьёт. Неровно, слабо, но бьёт. Груша едва колышется.
— Неплохо для первого раза. Теперь ещё раз. И помни: он уже боится. Он уже отступает. Он уже понял, что ты не просто кухарка. Ты — кухарка с правым прямым. И левым, если что.
Пока она колошматит грушу, окидываю взглядом зал. Работа кипит, как суп в котле. В дальнем углу два гвардейца-богатыря устроили спарринг. Один уже хватается за бок, куда ему вписался аккуратнейший апперкот от напарника. А тот, довольный, ухмыляется во всю рожу. Молодцы. Научились не только махать мечами, но и чувствовать дистанцию. И бить ниже пояса — в хорошем смысле.
Рядом с ними мадам Орлетта отрабатывает серию ударов по маленькой груше, подвешенной на уровне головы. Каждое её движение отточено, как линия в дорогом платье. Удар, отскок, шаг в сторону, ещё удар — всё это похоже на странный, гипнотический танец. Она не просто бьёт. Она вышивает. Я как-то поинтересовалась, зачем ей это. Она ответила, что в её возрасте важно поддерживать тонус и гибкость ума. А потом добавила, снизив голос до конспиративного шёпота:
«И, дорогая, пару дней назад я лично отправила в нокаут наглого поставщика тканей, который пытался всучить мне подделку под венецианский бархат. Одним ударом. В солнечное сплетение. Он теперь прекрасно усвоил, что вульгарный обман в моём присутствии — дурной тон. И вреден для здоровья.».
С тех пор я смотрю на неё с большим уважением. И немного с опаской. Теперь, передавая ей на утверждение эскизы формы для гвардии, я невольно прикрываю солнечное сплетение.
А Лира... Лира атакует свою грушу с тихой, свирепой яростью, которую я в ней раньше и не подозревала. Бьёт, как будто выбивает из подушки годы «да, ваше величество», «сейчас принесу», «простите, я не хотела».
