Татьяна Михаль
Детка! Я сломаю тебя!
Глава 1
Умирать не страшно, пока это не случается с тобой…
* * *
– МИЛАНА —
Для окружающих это был цирк.
Представление, за которое не нужно платить.
Для этого мажора всего лишь способ самоутвердиться, пнуть смерть под ребро и услышать в ответ ликующий свист друзей.
А для меня – это ледяной ужас, впивающийся в горло тонкими лезвиями, и знакомая тошнота, подкатывающая к самому горлу.
Я шла мимо главного корпуса универа, зажав в руках папку с конспектами по искусству Возрождения, и думала о горячем латте и тишине библиотеки.
Желание было таким же невинным и хрупким, как утренний иней, и этот мажор разбил её рёвом мотора.
Это был не просто звук.
Я вздрогнула от неожиданности.
Парень сидел на мотоцикле, на огромном, брутальном, сверкающем чёрной сталью и хромом монстре.
Кожаная куртка, наглухо застёгнутая, чёрные джинсы, облегающие сильные бёдра, и шлем, скрывающий лицо, но не энергию.
Я сбилась с шага и замерла.
– Нет-нет-нет… – прошептали мои губы.
От парня исходили волны дерзкой, почти животной силы, которая заставляла кровь бежать быстрее, даже если ты просто стояла в стороне.
Толпа уже собралась.
Девчонки визжали от восторга, парни свистели и снимали на телефоны.
Этот дурной мажор был центром их вселенной, их богом на пятнадцать минут.
А потом он рванул с места.
Мотоцикл взревел, вздыбился на заднее колесо и понёсся по узкому пространству между каменными парапетами, описывая смертоносные восьмёрки.
Он играл со скоростью, не чувствуя страха, не в силах отказаться от кайфа.
И я всё видела.
Это началось как всегда, с лёгкой ряби в воздухе, будто кто-то бросил невидимый камень на гладь озера.
Потом появилась дымка.
Сначала она была прозрачная, затем серая.
Но с каждой секундой, с каждым безумным виражом, она сгущалась, темнела, пока не превратилась в густейшую, маслянисто-чёрную пелену, которая обволакивала мотоциклиста с головы до ног.
В ней что-то двигалось.
Я замерла, вцепившись в папку так, что костяшки побелели.
– Не надо. Пожалуйста, не надо, – шептала я.
Но мой дар был глух к мольбам и картина вспыхнула перед внутренним взором с пугающей чёткостью.
Я видела мокрый асфальт, блестящий под одиноким фонарём.
Видела, как мотоцикл, этот прекрасный чёрный зверь, с рычанием уходит в занос.
Слышала оглушительный, разрывающий мир удар… лобовое стекло машины, в которую он врезался, превращалось в паутину из тысячи трещин.
Осколки стекла, сверкающие, как слёзы, летели прямо на меня, смешиваясь с миллиардами искр, высекаемых металлом о металл.
А потом… было тело, его тело.
Искалеченное, неестественно выгнутое.
Я чувствовала хруст ломающихся рёбер, вкус крови на своих губах, солёный, медный.
Ощущала, как его лёгкие, сильные и здоровые, с каждым прерывистым и свистящим вздохом наполняются этой самой горячей кровью.
Он умирал, мучительно, медленно и в одиночестве.
И самое ужасное, я чувствовала всю его боль.
Она прожигала меня насквозь, оставляя на душе безобразные, обугленные шрамы.
– Эй, Шрам, дай жару! – пронеслось над толпой.
Шрам?
Уродское прозвище.
Он сбросил газ, и мотоцикл, подпрыгнув, встал на оба колеса.
Парень сорвал шлем.
И время для меня остановилось.
У него были не глаза, а провалы в иное измерение.
Тёмно-серые, как пепел после пожара, и такие же горящие.
В них читалась насмешка над всем миром, дерзость и… пустота.
Та самая, которую пытаются заполнить адреналином и риском, но которая лишь глубже въедается в душу.
Он провёл рукой по взъерошенным тёмным волосам, и на его лице расплылась наглая, победная ухмылка.
Толпа взорвалась аплодисментами.
Он был жив, молод и прекрасен в своём безумии.
А я стояла, пытаясь загнать обратно в лёгкие воздух, с трудом сдерживая рыдания.
Потому что я одна знала правду.
Этот парень, чьего имени я ещё не знала, уже был ходячим мертвецом.
Его будущее было написано на мокром асфальте, и в нём не было ничего, кроме страшной боли и крови.
Он что-то крикнул своим друзьям, и его голос, низкий и хриплый, прорезал шум толпы.
Потом его взгляд, скользящий по зрителям, на секунду зацепился за меня.
Стоявшую в стороне, бледную, с огромными глазами, полными неподдельного ужаса, а не восторга.
Наши взгляды встретились, всего на миг.
Но этого хватило.
В его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгким презрением.
«Чего уставилась?» – словно говорили они.
Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.
И почти побежала, спотыкаясь о собственные ноги, стараясь уйти от этого места, от рёва мотора, от чёрной пелены, что плыла за мной по пятам.
Он думал, что бросил вызов университету.
Но он не подозревал, что бросил вызов самой смерти.
А я… я была единственной, кто это видел.
И уже знала, что не смогу просто отойти в сторону и позволить смертельному спектаклю состояться.
Потому что умирать не страшно, пока это не случается с тобой.
* * *
Воздух в кафе был напоен запахами кофе, корицы и свежей выпечки.
Он был таким густым и сладким, что на секунду можно было им задохнуться, притворившись обычной девушкой с обычными проблемами.
Проблемами вроде несданной сессии или неразделённой симпатии к симпатичному парню за барной стойкой.
– Большой латте с кленовым сиропом, пожалуйста, – сделала я заказ.
Мой голос прозвучал хрипло, будто я всё это время кричала.
Возможно, так и было.
Немой крик бывает громче настоящего.
Бариста, весёлый парень с пирсингом в брови, широко мне улыбнулся, и я машинально потянулась к нему своим «взглядом».
Чтобы проверить.
Но нет, вокруг него была только лёгкая, золотистая дымка небольшой тревоги, вероятно, из-за предстоящего экзамена.
Никакой чёрной, маслянистой пелены.
Слава Богу.
Я нашла столик в самом углу, прижалась лбом к прохладному стеклу и зажмурилась, пытаясь стереть из памяти картинку: серые глаза, полные насмешливого вызова, и чёрная аура, полная его предсмертного хрипа.
Люди всегда думают, что дар – это сила.
Что-то вроде суперспособности из комиксов.
Они не знают, что это проклятие.
Несмываемое клеймо.
Всё началось в семь лет.
Наш кот, Мурзик, старый и ленивый, любил спать на диване.
Однажды я подошла его погладить и увидела тонкую, серебристую ниточку, тянущуюся от него куда-то в потолок.
А вокруг клубился лёгкий туман.
Интуитивно я поняла, что это значит.
Я рассказала маме, что Мурзик скоро уйдёт по серебряной дорожке на небо.
Она посмеялась, погладила меня по голове.
На следующее утро Мурзика не стало.
Мама перестала смеяться.
Потом была бабушка.
За месяц до её инсульта я отказалась с ней обниматься, рыдала и твердила, что от неё «пахнет страшной тишиной».
Тогда меня впервые повели к психологу.
Но настоящий ад начался в четырнадцать лет.
Дар проснулся окончательно, набросился на меня, как голодный зверь.
Я не просто видела ауры.
Я стала чувствовать и проживать последние минуты жизни обречённых.
Помню, мы с мамой и сестрой Лерой стояли на автобусной остановке.
К нам подошёл незнакомый мужчина спросить, который час.
Я подняла на него глаза и закричала.
Не просто вскрикнула, а завыла, забилась в истерике.
Потому что я почувствовала, как обжигающе холодный нож входит мне в живот, я почувствовала вкус крови и земли, услышала свои же хрипы.
Он смотрел на меня как на сумасшедшую и быстро ушёл.
Через три дня его нашли в парке с ножевым ранением в живот.
