О мече и серебре (ЛП) - Белл Дженьюари

Я резко сажусь, просыпаясь мгновенно. Вокруг полная тьма, некогда трещавший костер молчит, как могила. Мои пальцы смыкаются на кинжалах, и хоть я не знаю, что вырвало меня из сна, сердце колотится, нервы напряжены до предела.

А потом я слышу это.

Странный кашляющий звук. Снег хрустит под чем-то тяжелым.

Я начинаю вставать, готовая изрубить все, что там снаружи, но сильные руки смыкаются на моих плечах, чистая теплая ладонь зажимает мне рот. Мои глаза расширяются еще сильнее, и на секунду я дергаюсь.

Губы прижимаются к краю моего уха, и я замираю полностью, костяшка хрустит, когда я слишком сильно сжимаю кинжал.

— Все в порядке. Оно не причинит нам вреда. И мулу. Скорее всего, — шепчет он мне в ухо. — Но если закричишь или нападешь на него? Пожалеешь. — Одна рука легко поглаживает меня по спине вверх-вниз, словно он пытается меня успокоить.

Что абсурдно. Полностью, абсолютно абсурдно. Нелепо. Может, я сплю.

Звук шагов, хрустящих по снегу, приближается, и Меч сжимает свою огромную ладонь на моем рте — не жестко, просто достаточно, чтобы заглушить любой звук, который я могу издать, если решу его не слушать.

Он, должно быть, не понимает, как сильно я ценю свою шкуру.

То, что там снаружи, большое, и ткань палатки вздрагивает, когда существо движется вокруг нее. С крыши палатки сползает ком снега, но рука Меча продолжает гладить мой позвоночник.

В палатке тепло и уютно, и я моргаю медленно, еще медленнее, и я достаточно устала, чтобы расслабиться и откинуться на его большое горячее тело, вопреки себе.

Он обнимает меня не потому, что хочет, рассуждаю я.

Он просто пытается не дать мне сделать то, что приведет к смерти нас обоих. Наверное, из-за клятвы.

Можно воспользоваться его теплом… и чувством безопасности. От клятвы, конечно. Он не причинит мне вреда, он не может.

С чувством удивления я снова проваливаюсь в сон.

Шум крыльев снаружи будит меня, и я ворочаюсь, одеяло тяжелое и удушающе жаркое вокруг меня.

Тяжелое. Мои глаза распахиваются, и я застываю… только чтобы понять, что я не единственная твердая вещь в палатке.

Это не одеяло. Это даже не мой плащ, который, судя по лохмотьям, опутавшим мои ноги, я сбросила где-то ночью… и заменила на Меча.

Он свернулся вокруг меня, его дыхание глубокое и ровное, и если бы не тот факт, что его член прекрасно осознает, что я в его руках, я бы, возможно, даже смогла обмануть себя и снова уснуть.

Потому что он теплый и удобный.

Это единственная причина.

Но его член очень даже бодрствует, и шансы на то, что я засну снова, пока он упирается мне в позвоночник, абсолютно равны нулю. Я пытаюсь откатиться, выскользнуть, но он мычит во сне, его руки сжимаются вокруг меня крепче. Мои глаза расширяются, когда он перекидывает мускулистую ногу через мои, крепко прижимая меня к себе.

Предательский жар разливается по мне, и я стискиваю зубы, чтобы противостоять ему.

Нет никакого способа, чтобы он меня привлекал. Он называет себя Мечом, ради богини! Он не мог бы быть более невыносимым и самоуверенным, и какая разница, что он объективно красив?

Он явно меня презирает, а так как я — свой собственный самый любимый человек, такая динамика никогда бы не сработала.

Птица заливается трелью снаружи палатки, ее тень скользит по вощеной внешней ткани.

Нужно сбросить его с себя, и нужно сделать это быстро — чем более невыносимым образом, тем лучше. Злобная ухмылка изгибает уголки моих губ в улыбку, и вместо того чтобы откатиться от него, я прижимаюсь ближе, трусь задницей о него, а затем поворачиваюсь к нему лицом.

Впервые в жизни я надеюсь, что мое дыхание поутру абсолютно ужасно, когда просыпаешься рядом с красивым мужчиной.

— Доброе утро. Теперь я понимаю, почему тебя называют Мечом. — Я пропеваю слова, потому что вчера это раздражало его больше всего.

Его глаза медленно открываются, темные ресницы выделяются на фоне белых волос. Проснувшись, его лицо кажется моложе, менее злым. Его серебристо-белые волосы скользят, когда он двигает головой, открывая эти заостренные, нечеловеческие уши.

Сколько ему лет?

Мой взгляд скользит с его ушей на его теперь уже полностью проснувшийся взгляд, его брови нахмурены, когда он смотрит на меня.

Я сглатываю, немного менее уверенная в том, как разыгрываю эту сцену.

— Я думала, ты меня ненавидишь. — Слова удивляют меня, и я жалею о них, как только они шепотом срываются с губ. Я заставляю себя снова улыбнуться, и на этот раз улыбка получается рваной, как битое стекло.

— Единственный способ уснуть был — не дать твоим зубам стучать всю ночь.

Он скатывается с меня одним элегантным, плавным движением, и жгучий стыд заливает мои щеки и грудь.

— Я ненавижу быть связанным клятвой с тобой. Невыносимо. Возможно, больше, чем ты когда-либо поймешь.

— О, да? Это поэтому твой меч был таким горячим и твердым у меня за спиной? — Я хлопаю ресницами, хотя мне немного стыдно, как легко я прибегаю к тому, чтобы его поддразнивать. Но недостаточно стыдно, чтобы остановиться. — Это так ты заслужил свое имя? Меч? Потому что должна признать, он гораздо больше, чем я думала, учитывая, как…

— Меня называют Мечом, потому что это последнее, что чувствуют мои враги. — От его слов веет холодом, и я обхватываю себя руками, чувствуя, как правда этих слов ударяет меня. Я прирожденная лгунья, благодаря своим способностям — но мой дар работает в обе стороны. Он не лжет. — Я резник. Воин и убийца.

Я закатываю глаза, потому что, боги мои, какое эго. — О, пожалуйста, великий и ужасный Меч, я трепещу у твоих ног.

Он хмурится на меня, натягивая свою рваную рубашку. У меня пересыхает во рту, когда до меня доходит: мы не просто прижимались друг к другу. Он прижимал меня к своему голому телу.

Пожар бушует на моем лице, и я отворачиваюсь слишком быстро, чтобы можно было сделать вид, что я просто сохраняю спокойствие.

— Тебе нужна одежда получше, — заставляю себя сказать я. — Я могу спуститься в Коттлсайд и украсть тебе⁠…

— Нет.

— Нет? — переспрашиваю я, застегивая плащ на шее. Крайне раздраженная, я расправляю косу и запускаю пальцы в спутанные волны волос, сверля его взглядом. — Что значит «нет»? Ты предпочитаешь обморозить пальцы на ногах? О, Меч, что тяжело и низко свисает, мы трепещем перед тобой, о безногий. — Я делаю реверанс перед ним, и когда снова поднимаю взгляд, клянусь, я вижу намек на улыбку, прежде чем она снова сменяется тем же мрачным хмурым взглядом.

— Мне не нужно, чтобы ты воровала для меня, воровка. У меня есть свои способы найти то, что мне нужно.

— У меня нет времени ухаживать за тобой, когда твои ноги отвалятся от мороза. Не будь упрямым ослом.

— По-детски обзываться. Хотя, полагаю… это уместно. — Его взгляд скользит по моему телу сверху вниз, кривая усмешка заставляет меня хотеть врезать по его очень даже привлекательному лицу, по которому так и хочется врезать.

Богиня, ну не мог быть кто-нибудь другой тем, кто поможет мне найти лекарство от этого дурацкого проклятия? Должен был быть именно этот мудак?

— И сколько тебе лет, вообще? Полагаю, когда ты родился тысячу лет назад, все остальные кажутся тебе детьми. Знаешь, может, мне стоит называть тебя Дедушкой, а не Мечом. Дедулей. Древний, ржавый, ветхий Меч, могучий реликт самой Смерти.

Его глаза вспыхивают от чистого гнева, и я ухмыляюсь ему, в восторге, что наконец-то разозлила его достаточно, чтобы получить такую реакцию.

— Давай, Дедуля, — пою я. — Ты уже не в форме, да? Но если настаиваешь на прогулках босиком по снегу, я не могу тебе помешать. Надо уважать старших и все такое, верно? — Я подмигиваю ему, в восторге, что получила преимущество.

Он приближается, заполняя собой мое зрение — и сознание.

Возможно, я переиграла.

Бывало и раньше.

— Ты еще отдашь мне дань уважения, на коленях, — рычит он.