Авангард (ЛП) - Халле Карина

— Ты угрюмо молчишь, — говорит Дэнни с водительского сиденья, хотя «водитель» звучит слишком громко, когда машина летит сама. Он здесь для соблюдения протокола, для вида, как страховка: человеческая рука рядом с ручным управлением на случай внештатной ситуации. — Я слышу, как ты угрюмо молчишь. Это очень громко.

— Я не угрюмо молчу.

— У тебя опять это выражение лица, ты сжимаешь челюсти, — он бросает на меня насмешливый взгляд темными глазами и преувеличенно двигает челюстью вперед-назад. У Дэнни Кордеро одно из тех лиц, которые кажутся вечно готовыми рассмеяться, — круглое и выразительное, с тонкими усиками и губами, которые легко складываются в улыбку. Он, как и я, служил в армии, отбыл два срока, один в Афганистане, другой на Украине, пока из-за травмы колена не вернулся в Штаты. Теперь он мой куратор, мой водитель, моя нянька и, если честно, он ближе всего подходит под моё представление о друге.

— Знаешь, однажды твоя челюсть взорвётся, прямо как бомба. Пуф! — продолжает он. — И ты будешь выковыривать осколки костей из дёсен. И не начинай про то, что твои кости не ломаются. Если кто и может сломать собственные кости, так это ты.

Я бросаю на него безразличный взгляд.

— Я бы исцелился.

— Да, но СМИ? Представляешь заголовки? «Авангард повержен собственной челюстью. Америка скорбит по его костной структуре».

Я слегка улыбаюсь.

— Сколько ещё до дома?

— Восемь минут. Если только ты не хочешь, чтобы я выбрал живописный маршрут, покружить над парком, напугать парочку туристов, дать им повод выложить что-нибудь в соцсети.

— Точно нет.

Дэнни пожимает плечами, его это ничуть не задевает. Вот что мне в нём нравится: он никогда не давит, не обращается со мной так, будто я хрупкий, опасный или какой-то объект, которым нужно управлять. Или собственность. Для Дэнни я просто Нейт — парень, который (по его словам) слишком мало смеётся, слишком щедро даёт чаевые и однажды на спор съел целую пиццу «мясное ассорти» меньше чем за три минуты.

Тот вечер был хорош. Таких теперь маловато.

— Но день выдался что надо, — говорит Дэнни и тихо присвистывает. — В смысле, я знаю, для тебя это обычное дело, но та заварушка с краном? Это было нечто! — для пущей выразительности он хлопает ладонью по приборной панели.

Я хмыкаю. Кран. Точно.

Строительный кран в Мидтауне, на высоте сорок второго этажа, сорвался во время обычного подъёма: трос лопнул. Две тонны стали и стекла раскачивались над Пятой авеню, а в кабине оказались заперты трое рабочих, и вся эта конструкция начала отрываться от здания.

Я был на другом конце города, когда на моих часах поступил вызов, завтракал в поддержку какого-то фонда, где я должен был улыбаться, пожимать руки и делать вид, что мне небезразлично, какую новую благую цель они продвигают на этой неделе.

Я добрался до Мидтауна меньше чем за девяносто секунд. Даже не стал возиться с дверью, просто вылетел в окно. Джулия наверняка выскажет своё мнение по этому поводу, она всегда его высказывает, когда я отступаю от протокола. Но в тот момент я мог думать только о расчётах: сорок два этажа. Две тонны. Трое мужчин. И предельная скорость падения — примерно через восемь секунд, если кран полностью оторвётся.

Но он не оторвался.

Я не позволил.

Сначала я подхватил кабину. Гибель рабочих обернулась бы пиар-кошмаром (Джулия назвала бы это провалом, и, чёрт возьми, как же больно бывает от этого слова, когда оно звучит из её уст), но на самом деле я просто не хотел, чтобы трое людей погибли, если этого можно было избежать. А значит, мне пришлось удерживать весь этот чёртов кран одной рукой, одновременно высвобождая кабину другой. Металл визжал. Этот пронзительный скрежет деформированной стали, изгибающейся сильнее, чем положено, отдавался у меня в зубах. Рабочие молились, или плакали, или мочили штаны от ужаса.

Я аккуратно, насколько смог, опустил их на крышу соседнего здания, а затем вернулся к крану. Опускал его на улицу по частям, пока внизу собиралась толпа, люди доставали телефоны, они всем городом наблюдали, как их герой выполняет свою работу, и старались запечатлеть каждую чёртову секунду ради лайков в соцсетях. На случай, если я вдруг ошибусь.

Потом были интервью. Они всегда есть после такого. Я говорил правильные слова в правильном порядке: «Просто рад, что все в безопасности, это главное, счастлив помочь», — пока вспышки камер мерцали, репортёры выкрикивали вопросы, а команда по связям с общественностью «Глобал Динамикс» крутилась рядом, готовая прервать всё, если я отклонюсь от сценария.

Бесполезно, ведь я никогда от него не отклоняюсь.

— Сегодня трое парней вернутся домой к своим семьям благодаря тебе, — говорит Дэнни. — Это много значит, Нейт.

— Это работа.

— Работа? Это больше, чем работа, и ты это знаешь, — он качает головой и вздыхает с дружеским раздражением. — Знаешь, что я сегодня делал на своей работе? Сидел в машине. Ел буррито на завтрак. Листал соцсети бывшей жены и жалел себя. А ты поймал кран голыми руками.

— Не голыми, — поправляю я. — На мне были перчатки.

Дэнни громко хохочет:

— О, ну прости. Перчатки. Это всё меняет.

Машина плавно кренится, разворачиваясь в сторону Верхнего Вест-Сайда. Впереди вырастает моё здание — шестьдесят этажей стекла и стали, одна из новых ультрароскошных башен, возведённых после реконструкции. Мне принадлежит всё здание целиком, но живу я только в пентхаусе. Поначалу оно целиком принадлежало «Глобал», но я выкупил его, как только вошёл в список миллиардеров (четвёртый миллиардер после экономического краха и последующего восстановления). Не хотел, чтобы они владели всем в моей жизни.

— Я просто говорю, — продолжает Дэнни, — тебе стоило бы хоть иногда отдавать себе должное. Когда я был в Кандагаре, я бы отдал что угодно за такой успех: три спасённые жизни, ни одной жертвы, минимальный ущерб имуществу. Это хороший день, приятель. Отличный день.

— Да, но ты не пуленепробиваемый.

— О, это точно, — ухмыляется Дэнни. — К тому же я просто уродец, и не умею летать. По всем статьям ты меня превосходишь.

Я наконец-то смеюсь, качая головой. Дэнни умеет довести самоуничижение до нового уровня.

Машина мягко опускается на посадочную площадку на крыше здания, прямо над моим пентхаусом. Внизу мерцает город: все эти огни, все эти люди, живущие своими обычными жизнями. Иногда я задумываюсь, каково это. У меня никогда не было такого шанса, даже в юности. По крайней мере, я надеюсь, что моё детство не посчитали бы обычным.

Дэнни глушит двигатель — или то, что заменяет двигатель в транспортном средстве, работающем на магнитной тяге и стоящем дороже истребителя, — и поворачивается ко мне.

— Ладно, теперь наступает та часть, где я провожаю тебя до двери, будто ты моя пара на выпускном вечере, и проверяю, не прячется ли кто-нибудь в твоих кустах.

— У меня нет кустов. Я на шестидесятом этаже.

— Перестань принимать всё буквально, умник, — он распахивает дверь и выходит на посадочную площадку; я следую за ним. Здесь, наверху, ветер резкий, пронизывает насквозь. Дэнни ёжится в куртке, а я не обращаю внимания, ведь холод уже не действует на меня так, как раньше.

Мы идём через крышу к частному лифту, который спустит меня на пару этажей, в мой пентхаус. Шаги Дэнни гулко отдаются от бетона, а мои не издают ни звука. Я научился двигаться бесшумно давным-давно, ещё тогда, когда быть услышанным означало быть найденным, а быть найденным — означало боль. Навыки, приобретённые в юности, имеют свойство оставаться с тобой, даже когда они уже не нужны.

— Знаешь, — говорит Дэнни, когда мы подходим к лифту, — смешно, что я твой телохранитель.

— Что смешного?

— Ты практически неуязвим. Я видел, как ты спасал половину рухнувшего здания. От чего именно я должен тебя защищать?

— От неудобных разговоров.

— Ага. Светская беседа, — он задумчиво кивает. — Настоящий враг.