Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Она снова отрезает мне любой путь: — Она спит, мы вкололи ей сильное успокоительное. Она драла себя с такой дикой яростью, словно собиралась заживо содрать с себя кожу.

Свинец вины окончательно придавливает меня к земле. Я ведь уже видел это безумие и палец о палец не ударил, чтобы уберечь её.

— С какого перепугу Эдоардо вообще возомнил, что имеет право устраивать ей допросы? Теперь эти твари Жрецы убеждены, что она и есть Зло! Это и был ваш гениальный план? — шипит она сквозь стиснутые зубы, и её ледяной взгляд прошивает меня до самых костей.

— Я понятия не имел об этом, клянусь тебе. Я бы в жизни не подверг Лавинию такой опасности…

— Ты — возможно, но у Эдоардо не дрогнет ни одна жила, — жестко обрывает она. — Если ты не способен выбрать её одну, отступи и даже не смей смотреть в её сторону. Я предупреждаю тебя, Артур: до сих пор я держалась в тени и не вмешивалась, но даже не думай, что я не смогу защитить её от вас двоих.

В её глазах полыхает сила, не знающая границ. Любовь, которую она питает к Лавинии, наполнена чем-то истинно материнским, и у Лавинии никогда не было ничего подобного — даже в её собственном мире. И это единственное, что приносит мне хоть какое-то утешение в этом аду.

Зачесываю пальцами волосы назад.

— Мне жаль, я раздавлен и не могу… правда не могу простить себя, — глухо признаюсь я. — Я лишь хочу… увидеть её, хотя бы на миг. Я не способен вернуться к своим обязанностям как ни в чем не бывало, не могу командовать армией или торчать на ассамблеях Совета… пока не взгляну на неё. Я прошу тебя, умоляю… всего один короткий миг, и обещаю, что уйду в тень и оставлю её в покое.

Она изучает меня с явным колебанием, прежде чем отступить.

— У тебя пять минут, Артур. По истечении этого времени ты уйдешь.

Киваю, чувствуя, как удушающие тиски в желудке немного ослабевают. Дама отступает в сторону и приоткрывает тяжелую дверь; переступив порог, я с трепетом приближаюсь к постели. Лавиния спит, укутанная в лазурную простыню, а к тыльной стороне её ладони тянется игла капельницы. Золотистые кудри беспорядочно рассыпались по её порозовевшим щекам, губы слегка приоткрыты, а лоб нахмурен — словно она продолжает вести войну со своими демонами даже в царстве сна.

Она прекрасна до безумия.

Едва касаясь кожи, я медленно, бережно глажу её лоб, а затем щеку. Не просыпаясь, она едва заметно улыбается. Я и сам не замечаю, как мои губы растягиваются в ответной улыбке, пока глаза не застилают слезы.

Склоняюсь к её лицу, оставляя целомудренный поцелуй, и аромат её кожи пьянит мои чувства. Жадно вдыхаю этот сладкий запах, который узнал бы среди миллионов других. Тонкий, едва уловимый аромат земляники.

Придворная дама негромко напоминает о себе, пару раз прочистив горло. С тяжелым сердцем я отстраняюсь, пытаясь намертво запечатлеть в памяти каждую черточку её лица. Я голоден до малейших деталей, связанных с ней.

«Знаю, этого никогда не случится, но… однажды… хотя бы на один единственный день… Ты выберешь меня, Артур?» Вопрос, который она задала мне с таким удушающим страхом, преследует меня по пятам. Я так и не дал ей ответа, но, несмотря на моё малодушие, она продолжала оставаться рядом.

Наконец я нарушаю это безмолвие, шепча в пустоту:

— Да, Лавиния… я выберу тебя.

Лавиния

Плотный сноп солнечного света согревает мою кожу и заставляет проснуться. Пытаюсь приподнять голову, но резкая боль в руке вынуждает меня глухо застонать. Опускаю взгляд и натыкаюсь на иглу капельницы. Мои руки до самых локтей плотно замотаны белоснежными бинтами, а на мне надета чужая белая ночная сорочка.

Осколки воспоминаний лавиной возвращаются в сознание, и их неподъемный груз давит мне на грудь.

— Ты очнулась, моя прекрасная девица!

Громоподобный голос Рантала с корнем вырывает тишину покоев. Оборачиваюсь: он стоит на пороге, крепко сжимая в руках поднос с едой. Подходит ближе, опускает ношу на кровать, затем плотно притворяет дверь и вальяжно устраивается в кресле рядом со мной. Он разглядывает меня с видом человека, который не потерпит никаких возражений, попутно поправляя стеклянную линзу, зажатую у левого глаза.

— Ну и отделали же тебя, бедняжка. Живее, за дело… я принес тебе ужин.

— Что ты… как ты здесь оказался? — шепчу я едва слышным выдохом.

Он улыбается, и глубокие морщины прорезают его лицо.

— Одна маленькая птичка нашептала мне, что ты занемогла. Вот я и велел гвардейцам, дежурившим у барака, доставить меня во дворец. А теперь — садись ровнее. Ты проспала кучу времени, тебе необходимо подкрепиться.

Наблюдаю за тем, как он щедро крошит сыр в тарелку с похлёбкой, затем размеренно помешивает её ложкой и подносит к моим губам.

— Я не…

Он бесцеремонно кормит меня, и не успеваю я опомниться, как уже послушно сглатываю горячую жидкость. Он зачерпывает вторую порцию, пару раз осторожно дует на бульон и снова протягивает мне. Я покорно, как ребенок, открываю рот. И пока горячий отвар слегка обжигает мне язык, одинокая слеза катится по щеке.

Судорожно сжимаю простыню пальцами. Я ничего не понимаю… совсем ничего. Неужели он не видит… что я грязная? — Ну вот, разве не хорошеет на глазах? — добродушно подбадривает он. — А ну-ка гони это уныние прочь со своего хорошенького личика, прекрасная девица.

В моей груди разливается истомное тепло, и я не знаю, чья это заслуга — горячей похлёбки или того редкого чувства, которого я была лишена слишком долго: искренней заботы отцовской фигуры, до срока исчезнувшей из моей жизни.

Дверь распахивается, и в комнату стремительно входит Придворная дама, сжимая в руке бумажный пакет. Её светлые глаза мгновенно впиваются в меня; изучая меня взглядом, она приближается к кровати. Размашистым движением высыпает содержимое кулька прямо на тумбочку.

— Я говорила с лекарем, тебе необходимо строго соблюдать этот курс лечения. Здесь всё, что нужно. Я не знала, что тебе привычнее — таблетки или порошки, поэтому взяла и то, и другое. Сразу после еды примешь вот эти две. — Она вскрывает упаковки и выкладывает круглые пилюли на салфетку.

Рантал укоризненно качает командой:

— Да ей просто нужно жрать в два раза больше! Ты посмотри, какая она тощая! — ворчит он. — Королевский дворец уже не в состоянии прокормить своих слуг? Что это за притон такой?

— Отец! — строго осаживает она его сквозь стиснутые зубы. — Потише, ты не имеешь права оскорблять двор, находясь в его стенах. Держи себя в руках. И не забывай, что в стране свирепствует голод.

Они без конца препираются друг с другом, а я полностью отдаюсь на волю этой лавины новых, неизведанных чувств.

В моем родном мире, после того как надо мной надругались, я и близко не видела той трепетной заботы, которой меня окружают здесь. Я получала лишь косые, полные подозрения взгляды, меня клеймили лгуньей, пока я в состоянии дикого шока пыталась заявить о насилии со стороны компании парней, чей высокий социальный статус оказался важнее моих разорванных прав. Я знала лишь панику, жгучий стыд и полное одиночество.

У меня не было поддержки Вирджинии.

У меня не было защиты Придворной дамы.

У меня не было горячей похлёбки Рантала.

Я была одна, абсолютно одна, до такой степени, что сама начала сомневаться в собственной правоте перед человеком с бляхой, облаченным в синий мундир и изъяснявшимся со зловещим нажимом: «Это серьезное обвинение, барышня. Вы могли просто лишнего выпить, отсюда и путаница в мыслях, не находите?» Он смотрел на меня как на умалишенную девицу, жаждущую внимания. Жертвой была я, но он заставил меня чувствовать себя последней преступницей.

Тогда я начала винить во всём саму себя — и с тех пор так и не смогла остановиться. Наказывала себя, раздирая кожу до крови, но это не приносило облегчения, не смывало эту грязь. Я думала, что, если убью себя, этот мир станет чуточку чище.

Но неужели грязной во всей этой истории действительно была я? Одинокая слеза срывается с ресниц, за ней — вторая, третья. Я выплескиваю свою вековую боль в судорожных рыданиях, словно пороховые заряды в крошечных бомбах, — ведь если бы вся эта лавина рванула разом, она бы разнесла в щепки всё вокруг. Этот плач обжигает мне легкие, но вырывает душу из оков самолично вынесенного приговора.