— Это уже две попытки убийства в мой адрес, — мягко говорит он. — Некоторые назвали бы это дурной привычкой.
Винсент таращится, челюсть ходуном, глаза мечутся мимо нас к дороге. На губе выступает пот. Вблизи он пахнет ещё хуже, чем выглядит.
— Вы… не можете…
Он бросает любые бессмысленные слова, которые собирался выплюнуть, когда видит, как мои тени ползут вверх по его ногам к рукам.
— Руки, — говорю я почти веселясь.
Он не слушает, так что мои тени заставляют его слушать. Они выкручивают его руки за спину с такой силой, что суставы хрустят.
Поэтично, айе.
Тени громко гудят.
— Слышишь это? — наклоняюсь к его уху. Этот шёпот для него и для неё, моей Королевы, спящей на другом конце города с ледяной угрозой на языке. — Это хор разогревается. Ты будешь петь для нас, Винсент. Ты разве не рад?
Он рычит что-то о правах, адвокатах, Боге. Последнее заставляет меня рассмеяться.
— Бог уже наслушался тебя. Он отправил тебя прямиком в Ад, — я злобно ухмыляюсь. — К нам.
Он бросается к улице, определённо не обратно к церкви. Вместо этого ловит мой локоть прямо в висок, с маленьким сладким треском, будто у чайной чашки отломилась ручка.
Он обмякает на асфальте, рот открыт, глаза закатываются так, что видна белая кайма. Я проверяю его пульс, потому что Эдди спросит, и потому что мне приятно чувствовать, как он бьётся под моими пальцами, словно пойманный воробей.
— Отдыхай спокойно, — говорю я. — Первый укус всё равно достанется Молитве.
— Поехали, — Эдди уже сканирует улицу, шагая к моему фургону. — Нам нужно убираться, пока кто-нибудь не выглянул и не увидел нас.
— Айе, — хватаю Винсента за воротник и тащу, теперь он мёртвым грузом, его ботинки стучат по асфальту.
Мы стаскиваем его со святой земли в нашу тьму, и воздух теряет свои помехи. Клянусь, я чувствую, как Папочка на другом конце города облегчённо вздыхает, и в этом дыхании есть вкус улыбки Серы.
После того как забрасываю Винсента в кузов фургона, я наклоняюсь к нему.
— Не спи слишком долго. Ты должен Королеве слушание.
Закрепив его, я завожу двигатель.
— Готов?
Эдди кивает, его глаза — сплошная синева, тень и цель.
— Хорошо. Теперь начинается расплата.
ГЛАВА 11
ДЖЕЙМС
Хотя меня так и зудит от желания устроить насилие, мы оставляем Винсента в подвале Серы, прежде чем снова тронуть его хоть пальцем.
Для меня это пытка, но моя Молитва — моя Королева. Как она скажет, так и будет.
Но наконец, после того как я вылизываю её киску дочиста и слизываю её теневую сперму, я иду за ней вниз. Папочка и Эдди уже здесь, смотрят, как наш пленник плачет.
Подвал пахнет Молитвой. Нами. Старой кровью, ещё более старым камнем и сладкой гнилью силы, которая пустила здесь корни. Это лучшая часовня, чем та, в которой прятался Винсент. Скамьи здесь — тени, алтарь — пятно на полу поверх исцарапанной Печати Растворения, там, где Алый Палач перестал быть философом и стал объедками.
Теперь вся паства в сборе.
Винсент стоит на коленях. Тени связывают его запястья, ступни и шею. Теперь он потерял последние остатки достоинства: склизкая белая грудь под мятой рубашкой и брюки, потемневшие в паху.
Ох, но теперь он пахнет для меня прекрасно, славно созрел для небольшой пытки.
Сера сидит на своём троне, старом кресле из гостиной, которое притащили вниз. Она свернулась в нём, как кошка, в чёрной атласной пижаме, её глаза — тёмные омуты в тусклом свете. Её внимание такое острое, что могло бы сдирать кожу само по себе.
Эдди прислонился к верстаку, скрестив руки на груди, лицо — маска спокойного интереса. А Папочка — это воздух, давление по углам, угольный отблеск там, где не горит огонь. Он удерживает пространство, не давая миру постучаться.
— Он выглядит меньше, чем раньше, — говорю я, разминая плечи. Кости в спине щёлкают в знак приветствия. — Он что, уменьшается?
Подбородок Серы едва заметно приподнимается.
— Маленькие мужчины часто так делают. Посмотри, что осталось. Посмотри, что можно сломать.
Вот он, мой призыв к богослужению.
Я хрущу костяшками, и Винсент вздрагивает.
— Ну что ж, — говорю я настолько весело, насколько душе угодно. — Посмотрим, из чего сделан твой фундамент.
Медленно обхожу его, ботинки скребут по песку и грязи. Он следит за мной глазами, поворачивая голову, сухожилия на шее выступают.
Я приседаю перед его коленопреклонённой фигурой, потом толкаю его на задницу и дёргаю так, что его ноги широко разъезжаются на холодном бетоне. Подошвы его босых ступней бледные, мягкие. Мужчина, который ни дня в жизни не ходил сам, за которого другие тащили его вес.
Я поднимаю его правую ногу за щиколотку. Он дёргается, пытается отдёрнуть её, но тени на его лодыжках снова выпрямляют его. Я фиксирую его в своей хватке, его пятка лежит у меня на ладони.
— Что ты собираешься…
— Ш-ш-ш, — успокаиваю я, поворачивая его ступню так, чтобы на неё падал верхний свет. — Здесь у тебя двадцать шесть костей. Ты знал? Двадцать шесть маленьких чудес в твоей ступне, все созданы, чтобы удерживать мужчину на ногах, — поднимаю на него взгляд, моя улыбка широкая. — Посмотрим, как ты справишься без них.
Беру самый маленький палец между большим и указательным. Мизинец на ноге. Бесполезный маленький обрубок, если честно. Эволюционный остаток, но для начала подойдёт.
Я сжимаю.
Кость хрустит со звуком, будто наступили на сухую ветку. Это не чистый перелом, она слишком мала для такого. Это скрежет, смятие, хрупкая структура сдаётся под давлением.
Винсент ахает, высоко и тонко, всё его тело каменеет.
— Одна кость из двухсот шести в человеческом теле, — говорю я и перехожу к следующей. — Это займёт какое-то время.
Со вторым пальцем происходит то же самое, но я не тороплюсь. Перекатываю кость между пальцами, прежде чем раздавить её, чувствуя, как крошечные грани трутся друг о друга, как хрящи лопаются, словно волдыри.
Теперь он стонет, низко, протяжно, и этот звук нарастает в его груди.
— Это два.
Я сгибаю третий палец, выворачивая сустав за предел, пока связка не рвётся с мокрым щелчком, и палец не оказывается загнут назад под углом, которого Бог точно не задумывал. Крик, вырывающийся из него, мокрый, рваный, звук, который ждал в его горле с того самого мгновения, как он впервые понял, что уже мертвец.
— Три. Вот этот как раз помогает держать равновесие.
Теперь он тяжело дышит, грудь ходит ходуном, слёзы прорезают дорожки в грязи на его лице.
Я берусь за четвёртый и его тоже ломаю.
Выкрикивая какую-то бессмыслицу, он пытается лягнуть, но я ловлю его за лодыжку и выкручиваю. Сустав щёлкает, не ломается, просто вспоминает своё место. Он замирает, дрожа.
Следующий — большой палец. Hallux29, тот, на который приходится больше всего веса. Я хватаю его у основания и тяну.
Сустав расходится с глухим стуком. Он воет, выгибая спину. Я держу палец, теперь свободно болтающийся в суставной впадине, и выкручиваю.
Кость даже закручивается спиралью, и это заставляет меня рассмеяться.
— Это пять, — перехожу ко своду стопы.
Вот это хорошая часть, тонкая часть. Я упираюсь основанием ладони в мягкую нижнюю сторону, где кожа бледная и уязвимая, и давлю.
Кости сдаются одна за другой. Каскад хлопков и хруста, будто под кожей взрывается связка петард. Свод обрушивается, расплющивается, ступня превращается в бесформенный мешок костяных осколков и разорванных связок. Его крики взбираются по стенам, отскакивают от потолка и возвращаются к нам удвоенными.
Я поднимаю его ступню, чтобы Сера увидела. Это руины, вещь, которая больше никогда не выдержит вес.
Отпускаю ступню, и она падает на пол, как дохлая рыба.
Потом я делаю то же самое с другой его ступнёй.
— Это ноги, которые шли за ней, — говорю я, когда его мучительный гимн заканчивается. — Ноги, которые сбили её. Ноги, которые ушли прочь, пока она истекала кровью.
