Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Опустив взгляд на себя, я увидела, что простой халат, который был на мне в камере, исчез. Вместо этого мое тело было облачено в платье из живой тени; ткань — если ее можно было так назвать — двигалась по моей коже с тем же разумным качеством, что и темнота вокруг меня. Она облегала мою фигуру, но расширялась на бедрах в юбку, которая сливалась с тенями у моих колен, словно я появлялась из самой темноты, а не просто стояла в ней на коленях.

Тишина была абсолютной, но не пустой. Она давила на мои уши с такой тяжестью, что мое сердцебиение казалось оглушительным по сравнению с ней. Я чувствовала тишину как физическое присутствие: древнее, бдительное, ожидающее.

А затем я почувствовала его — присутствие передо мной, огромное и ужасное. Мои глаза медленно, неохотно поднялись к фигуре, вырисовывающейся рядом с затененным троном.

Он был высоким, невероятно высоким; его пропорции были такими же текучими и бросающими вызов законам природы, как и сам собор. Плащ из дыма и руин струился с его широких плеч, иногда открывая проблески брони, сделанной из какого-то металла. Его лицо было скрыто за маской из обсидиана и кости, вырезанной в чертах, которые предполагали перманентный хмурый взгляд, с отверстиями для глаз, не открывающими ничего из того, что находилось внутри.

Я слегка отшатнулась, когда он шагнул ко мне: каждый инстинкт умолял меня бежать. Его фигура излучала силу, удерживаемую под контролем, на привязи, но не умаленную. Сила в его движениях была жидкой грацией, обдуманной и размеренной, словно каждый маленький жест требовал сознательной сдержанности, чтобы не расколоть само пространство вокруг него. В его форме и осанке не было ничего человеческого, несмотря на смутно гуманоидные очертания. Это была божественность, не отфильтрованная смертными ограничениями: сырая и ужасная.

Я узнала его сразу: до мозга костей, до глубины души. Мой предвестник. Смерть.

Он ничего не сказал, медленно продвигаясь вперед; его внимание было обращено на меня, как физический вес, придавливающий меня, затрудняющий дыхание. Мне пришло в голову — как-то отстраненно, — что это не было видением будущего, как показывали мне прикосновения ко всем остальным нитям. Что это могло быть чем-то другим… чем-то происходящим сейчас.

Я тут же опустила взгляд, не в силах встретиться с его глазами — этими бездонными дырами в его маске. Вместо этого я позволила себе впитать каждую его деталь, от периферии до земли.

Под его маской была видна его шея, переплетенная мышцами, — колонна из бледного алебастра, отмеченная бледными шрамами, которые совпадали с теми, что были на руке, которую я держала сквозь прутья моей камеры. Они пульсировали с каждым его вдохом, на короткое время загораясь, прежде чем снова поблекнуть до серебристых линий, вытравленных на его коже.

Мой взгляд скользнул к его плечам… Плечам, которые простирались шире, чем казалось возможным — их ширина почти вдвое превышала ширину крупного мужчины, — и сужались к торсу, вырезанному из непреклонного мрамора. Плащ распахнулся, когда он пошевелился, открывая грудь, покрытую замысловатой броней, которая, как я теперь видела, была не металлической, а из чего-то более темного — пластин тени, затвердевших в материал; каждая деталь идеально прилегала к соседней, плавно двигаясь в такт его дыханию. На броне были выгравированы узоры, которые смещались и менялись на моих глазах: иногда они напоминали созвездия, в другое время казались древними письменами на давно забытых языках.

Его руки были массивными, перекатывающимися мышцами даже в состоянии покоя; его кисти были достаточно большими, чтобы обхватить мою талию с запасом, больше, чем та рука, которая так нежно ласкала мою. Каждый палец на его левой руке был украшен металлическим когтем, изогнутым и острым, как у хищника, однако он двигался с таким точным контролем, что я знала: он мог бы коснуться крыла бабочки, не повредив его, если бы захотел.

Это не был мой предвестник в той форме, в которой я его знала, но тем не менее это был он.

И тут я увидела цепи.

Даже здесь, в том, что должно быть его владениями или репрезентацией его истинного «я», он оставался связанным. Кандалы из тусклого, матового металла, поглощавшего любой свет, опоясывали его запястья, руки, лодыжки; каждый из них был соединен с кусками цепей, которые исчезали в тени прежде, чем я могла увидеть, куда они ведут. Они были единственными твердыми, неизменными элементами в его во всем остальном текучей форме, словно они были более реальными, чем он сам.

Вид этих цепей пробудил что-то защитное и яростное в моей груди. Что бы ни сделал этот бог, какова бы ни была его сила, требовавшая такого связывания, вид доказательств его плена в этом месте его собственного создания заставил мое сердце защемить так, как я не могла объяснить. Я знала, что его боятся и он могущественен, ужасен в своих владениях, несмотря на свое физическое заключение. Но эти цепи наводили на мысль о более полном подчинении, чем я представляла, — таком, которое следовало за ним даже в царство его собственного разума.

Смерть остановился передо мной, возвышаясь над моей стоящей на коленях фигурой. Я чувствовала, как его взгляд сверлит меня, как тяжесть его внимания давит мне на плечи, вызывая желание сжаться в комок. Тишина растянулась между нами, и хотя я не чувствовала от него никакого злого умысла, чистая сила, излучаемая его присутствием, делала невозможным поднять на него глаза.

Пальцы Смерти потянулись ко мне с намеренной медлительностью: каждый дюйм движения был скорее решением, чем порывом. Я смотрела, как они приближаются, словно время сгустилось: не в силах пошевелиться, сбежать или даже отвести взгляд. Когда они наконец коснулись моей кожи, скользнув под подбородок с его обычной нежностью, сквозь меня прошел шок, как молния, ищущая землю. Его прикосновение было холодным — не холод плоти, лишенной тепла, а абсолютный холод глубокого космоса, мест, где никогда не существовало тепла. Оно должно было обжечь своей интенсивностью, должно было разбить меня, как стекло зимой, но вместо этого оно послало по моему телу волну неподвижности, прекращение движения настолько полное, что я забыла даже дышать.

Он приподнял мое лицо вверх, заставляя мой взгляд скользить по его невозможной высоте, мимо изменчивых теней его плаща, сияющей костяной белизны его маски, пока наконец я не встретилась с ним глазами.

За обсидиановыми отверстиями они горели, как звезды-близнецы, застывшие во льду, — синий цвет был таким бледным, что граничил с белым, но таил в себе глубины, которые говорили о веках, проведенных в бдительном молчании. Эти глаза были непостижимо древними, окнами в существование, которое было свидетелем рождения и смерти миров. И все же, когда они сфокусировались на мне, я увидела, как в их замерзших глубинах вспыхивает нечто — голод, интерес, фокус, который, казалось, сузил все это огромное внимание до одной-единственной точки.

Меня.

Осознание этого бросило мне в лицо краску: живой румянец, противостоящий холоду его прикосновения. Мои легкие начало жечь от потребности в воздухе, но мое тело оставалось запертым в этой идеальной неподвижности, пойманным между его волей и моей. Когда мне наконец удалось сделать вдох, воздух был на вкус как ночь и сосна, как покрытые инеем леса и залитые звездным светом поляны — места идеальной тишины, куда смерть приходит так же мягко, как сон. Запах был пьянящим, он наполнил мою голову легкостью, которая делала мысли трудными, а желание легким.

Несмотря на ужас, бегущий по моим нервам, несмотря на знание того, что я стою на коленях перед существом, чья сила и природа находятся за пределами моего смертного понимания, я поймала себя на том, что хочу сократить расстояние между нами. Броситься ему на грудь, почувствовать, как эти нечеловеческие руки смыкаются вокруг меня, отдаться любой судьбе, которую может принести такой поступок. Это желание не имело смысла — это не было то горячее притяжение, которое я чувствовала к Валену, и не комфорт человеческой связи, которого я иногда жаждала в своей изоляции. Это было нечто более глубокое, более первобытное — признание чего-то существенного для моей природы, чему я не могла дать имя.