Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Я наблюдала за тем, как в его глазах идет расчет: легкий прищур, проблеск чего-то, что могло быть неуверенностью.

Он поднял руку с нарочитой медлительностью, давая мне время вздрогнуть, показать страх. Я этого не сделала. Я оставалась неподвижной, вися на своих цепях, наблюдая за ним с той же осторожной нейтральностью, которую он так часто демонстрировал мне. Его пальцы задержались возле моего лица на один удар сердца, на два, прежде чем коснуться моей щеки.

Прикосновение было невероятно нежным: едва уловимый шепот кожи о кожу. Его большой палец очертил изгиб моей скулы с нежностью, которая противоречила силе, таившейся в этих руках. Его противоречивость никогда не переставала выбивать меня из колеи, даже сейчас, когда я думала, что каталогизировала все его оружие.

— Никаких язвительных замечаний для меня сегодня? — спросил Вален: его голос был низким и богатым, как мед с примесью яда. Его большой палец продолжил нежное исследование моего лица, скользнув вниз, чтобы очертить линию челюсти. — Никаких проклятий? Никаких угроз?

Я сглотнула, почувствовав это движение под его пальцами. Тепло его кожи на моей послало ток удовольствия по моему телу. Я ненавидела то, что все еще реагирую на него, даже сейчас, даже зная, что я собираюсь сделать.

Медленно, обдуманно я покачала головой. Молчаливый ответ на его вопрос, который не требовал лжи. Нет, у меня не было язвительных замечаний. Не сегодня. Сегодня время для действий, а не слов.

Что-то мелькнуло в его глазах — вспышка удивления, возможно, разочарования. Я знала, что ему нравились наши словесные перепалки: наша форма прелюдии перед болью. Но я не могла позволить себе отвлекаться. Мне нужно было оставаться сосредоточенной.

— Надеюсь, наша последняя встреча не сделала тебя мягкой, — пробормотал он; его пальцы скользнули вниз к моему горлу, легко покоясь на пульсе. Мог ли он чувствовать, как он бьется под его прикосновением? Мог ли он почувствовать, как колотится мое сердце, не от страха, а от предвкушения? — Мне бы очень не хотелось, чтобы ты потеряла свой огонь.

— Никогда, — прошептала я; слово сорвалось с моих губ, как обещание. Это не было ложью. Я никогда не буду мягкой, никогда не буду сломлена, никогда не стану той пустой вещью, которую я видела в своем видении. Но ему не нужно было знать всю правду об этой клятве. — Я уже говорила тебе однажды: ты не найдешь со мной покоя.

Улыбка изогнула его рот: маленькая и скрытная, словно мы разделяли какую-то личную шутку.

— Так и было, — сказал он, и в этих словах была теплота, от которой что-то болезненно сжалось в моей груди. Как он мог звучать почти ласково на одном вдохе и быть способным разорвать меня на части на следующем? Как те самые губы, которые приказывали мне идти к ноге, как собаке, теперь могли говорить со мной с чем-то похожим на нежность?

Его рука переместилась, чтобы обхватить мое лицо; пальцы запутались в волосах на затылке. Это не была угрожающая хватка — я могла бы отстраниться, если бы позволили цепи. Вместо этого она казалась собственнической, интимной: прикосновение любовника, а не мучителя. Я почти подалась ей навстречу.

— Ты другая сегодня, — заметил он, изучая меня с интенсивностью, от которой по коже побежали мурашки. — Более тихая. Наблюдательная, — его большой палец скользнул по моей скуле — легкая, как перышко, ласка, пославшая по мне спирали жара. — О чем ты думаешь за этими серебряными глазами, принцесса?

Я тщательно обдумала свой ответ, понимая, что один неверный шаг может все разрушить.

— Я думаю, — сказала я голосом, едва превышающим шепот, — что ты сегодня тоже другой.

Он приподнял бровь: веселье заиграло на его лице.

— Разве?

— Ты еще не причинил мне боли, — слова были простыми, правдивыми. Улыбка Валена стала чуть шире — ухмылка хищника, которая должна была меня напугать, но вместо этого послала предательскую дрожь вниз по моему позвоночнику.

— Ночь еще молода, — сказал он, но в его тоне не было настоящей угрозы. Его взгляд опустился к моим губам, задержавшись там с недвусмысленным намерением. — Но я не уверен, что хочу причинять тебе боль сегодня.

У меня перехватило дыхание.

Он хотел меня поцеловать.

Я должна была испытывать отвращение. Должна была отвернуться, должна была плюнуть ему в лицо. Но женщина, которой я была, принцесса, которая отшатнулась бы от прикосновения Кровавого Короля, исчезла, уступив место кому-то более жесткому, более прагматичному. Кому-то, кто распознает и использует любое оружие в своем распоряжении, чтобы обеспечить себе свободу.

И если этим оружием было желание — его ко мне, мое к нему, — да будет так.

Я приподнялась на цыпочки, ослабляя напряжение в запястьях и приближая свое лицо к его. Цепи надо мной тихо зазвенели от этого движения — металлический контрапункт к быстрому биению моего сердца. Я приподняла подбородок, предлагая ему лучший доступ к моим губам, — безмолвное приглашение, от которого его глаза потемнели от потребности.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя прозвучало как вопрос и как ласка. Его руки обрамили мое лицо, держа меня так, словно я была чем-то хрупким, чем-то, что могло разбиться в его хватке.

Абсурдность происходящего едва не заставила меня рассмеяться. После всего, что он со мной сделал, после каждого пореза, удара плетью и синяка, теперь он обращается со мной как со стеклом? Но смех замер у меня в горле, когда он наклонился; его дыхание смешалось с моим, наши губы оказались на расстоянии шепота.

Он помедлил; его глаза искали в моих какой-то обман, какую-то ловушку. Но я знала, что он ничего не найдет. Не потому, что я запрятала это слишком глубоко даже для бога, а потому, что какая-то глубокая, предательская часть меня тоже хотела, чтобы он меня поцеловал.

Затем он сократил расстояние между нами.

Его губы коснулись моих так мягко, что это едва ли можно было назвать поцелуем. Призрак контакта, намек на близость, а не ее осуществление. Его сдержанность удивила меня, привыкшую к его требовательному голоду. Эта осторожная нежность была почти более разрушительной, чем его обычная сила.

Я поймала себя на том, что ищу этого контакта, подаваясь к теплу его рта, когда он начал отстраняться. Это действие не было расчетливым — это был чистый инстинкт, реакция на неожиданную мягкость, которую он предлагал. Мое тело предало мой разум, ища больше этой редкой мягкости от бога, который проявил ко мне столько жестокости.

Вален издал тихий звук в горле: что-то среднее между стоном и вздохом, прежде чем прижаться губами к моим более твердо. Все еще нежно, все еще контролируемо, но со скрытым жаром, который искрил по моим нервам. Его пальцы зарылись в мои волосы, большие пальцы вычерчивали на нежной коже за ушами маленькие, сводящие с ума круги.

Я не должна этого хотеть. Не должна таять от его прикосновений, не должна позволять глазам трепетать и закрываться, не должна чувствовать, как сжимается грудь от той нежности, которую он проявлял ко мне сейчас. Это был монстр, который вырезал мою семью, который неделями пытал меня, который чуть не убил меня в своей неконтролируемой похоти. И все же…

И все же его рот двигался по моему с благоговением, от которого у меня щемило сердце. Словно он открывал что-то новое и драгоценное, словно этот простой контакт значил что-то большее, чем просто физическое. Его губы были мягче, чем имели на то право: теплые и настойчивые, но не требовательные. У него был слабый привкус вина и чего-то более темного, металлического — вечного вкуса крови, который, казалось, был вплетен в саму его сущность.

У меня вырвался звук. Не совсем стон, не совсем скулеж, а что-то застрявшее между удовольствием и отчаянием. Это было слишком сладко, слишком осторожно, слишком много. Я никогда не хотела с ним близости. Но теперь… Теперь, когда я почувствовала, каким он мог бы быть… Это делало то, что я планировала, труднее, сложнее, отягощенным чувством вины, которого я не могла предвидеть.