Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

С каждым моим шагом воздух становился холоднее, плотнее, заряженный энергией, от которой тонкие волоски на руках вставали дыбом. Я поймала себя на том, что с трудом дышу нормально, словно сама атмосфера сопротивлялась моему вторжению. Это место не было предназначено для живых. Это было его царство, его сила, сконцентрированная в этой маленькой каменной камере, и я добровольно входила в нее.

Я смотрела, как он медленно поднимается на ноги; его цепи звякали от движения. Звук был четким, размеренным, словно каждое звено содержало слово на каком-то забытом языке, гимн неволе и терпению. И все же я шла вперед; наша общая бело-серебряная нить пульсировала, ободряя, становясь сильнее с каждым моим шагом.

Приблизившись, я вдруг почувствовала сильную, острую робость. Этот бог слышал каждый мой крик, был свидетелем моих пыток, держал меня за руку сквозь камень, когда я была сломлена и напугана. Он взял мою боль на себя, забрал частицы моей души, видел меня на самом дне, в высшей степени уязвимости. Мы были близки так, что это выходило за рамки физической близости.

Что, если, когда наши глаза наконец встретятся, связь, которую он чувствовал, как-то ослабнет? Что, если реальность не сможет сравниться с тем, что мы построили в мыслях друг друга? Или, что еще хуже, что, если сможет — и я навсегда потеряна, навсегда изменена той силой, что связала нас вместе?

Я опустила глаза в пол, прежде чем они успели полностью привыкнуть к темноте. Лучше было не видеть. Лучше сохранить возможность, иллюзию, еще хоть немного.

Его камера была меньше моей, поняла я, подойдя ближе. Или, возможно, так только казалось, потому что его присутствие заполняло ее так полно; воздух был густым от сдерживаемой силы. Каждый мой вдох казался одновременным утоплением и перерождением: его сущность проникала в мои легкие, в мою кровь, в мое существо.

Я остановилась, когда почувствовала его жар — не неестественный огонь божественной крови Валена, а что-то более ровное, как угли, припасенные для долгой зимы. Стойкое тепло, обещающее выживание в самую темную стужу. Теперь он был достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его запах — сосновые иголки, раздавленные под ногами, снег на голых ветвях, свежевырытая земля и что-то еще, что-то напоминающее о ночном небе и бесконечном космосе. Ничего похожего на затхлость и тлен, которых я могла бы ожидать от пленника, которого так долго держали в темноте.

Смерть наконец пошевелился: цепи на нем заскользили, как живые существа. Его рука — та самая сильная, мозолистая рука, которая держала мою в самые темные моменты, — медленно, уверенно потянулась ко мне.

Я почувствовала ее тепло еще до того, как она коснулась меня; его жар резко контрастировал с холодом, сопровождавшим его присутствие. Его пальцы нашли мой подбородок, скользнув под него с нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

Я зажмурилась, не желая разрушать этот момент идеального напряжения, этот последний удар сердца, полный тайны, прежде чем все изменится. Я чувствовала его взгляд на своем лице: он изучал меня, пока его большой палец очерчивал линию моей челюсти — ласка легкая, как перышко, она могла бы быть галлюцинацией.

Это казалось более интимным, чем все, что я когда-либо испытывала в своей жизни.

— Посмотри на меня, — прошептал он; его голос звучал уже не в моем разуме, а в воздухе между нами: богатый, глубокий и до боли реальный. Больше не тот серьезный тон, которым он говорил со мной всего пару мгновений назад, а что-то более мягкое, обнаженное от тоски.

Я слегка покачала головой, не в знак отказа, а от переполнявших меня эмоций, чувствуя, как за закрытыми веками собираются слезы. После всего, после боли всей моей жизни, этот простой контакт сломил меня основательнее, чем все пытки Валена, равнодушие моей семьи и жестокость всех вместе взятых.

Его хватка на моем подбородке слегка усилилась, приподнимая мое лицо к его.

— Йшера, — выдохнул он. — Пожалуйста.

Это слово — «пожалуйста» — от существа, которого так боялся сам бог, пытавший меня ночь за ночью, сорвало что-то внутри меня с петель. Мои глаза медленно открылись, слезы перелились через край, прочертив горячие дорожки по щекам.

Мир сузился до его лица, нависшего над моим, наконец-то раскрытого в тусклом свете подземелья. Я сильно моргнула, заставляя зрение проясниться, отчаянно нуждаясь в том, чтобы увидеть его, запомнить каждую линию и плоскость лица, принадлежавшего голосу, который поддерживал меня в мои самые темные часы.

Тихий звук, который мог быть вздохом или всхлипом, сорвался с моих губ. Он был прекрасен так, как я никогда не видела, так, что любое другое лицо, которое я когда-либо созерцала, казалось жалкой подделкой. В нем было что-то дикое, древнее. Красота, как первый рассвет, как горы, высеченные тысячелетиями ветра и дождя, как звезды, горящие в пустоте до того, как появились люди, чтобы дать им имена. Она поразила меня не просто как привлекательность, а как истина, вписанная в саму ткань бытия, неоспоримая и абсолютная.

Я не могла отвести взгляд. Какая-то сущностная часть меня всегда знала это лицо, искала его без моего ведома.

Его глаза были цвета льда — настолько бледные, что мерцали серебристо-голубым, как ледники, нетронутые временем, как небо, натянутое до предела на краю вечности. Его зрачки были расширены, черное поглощало голубое: не с тем голодом, к которому я привыкла во взгляде Валена, а с чем-то куда более разрушительным — узнаванием. Изумлением. Тоской настолько сильной, что она граничила с болью.

Его кожа была бледной, слишком бледной из-за столь долгого пребывания в подземельях, словно лунный свет, запертый в алебастре. Тонкие серебристые шрамы вырисовывали узоры на его коже, скулах, челюсти, словно какой-то божественный художник решил, что его красота требует этих изящных украшений для завершенности.

Его нос был сильным, прямым. Скулы высоко сидели под туго натянутой кожей: не от голода, а от замысла. Его челюсть была резкой, точеной — воплощение грубой элегантности. А его волосы — боги, его волосы — падали мягкими волнами на лоб, серебристо-белые и сияющие, как жидкий звездный свет.

Одиночный глубокий шрам рассекал его левую бровь, прочерчивая бледную линию сквозь серебристо-белые волосы, прежде чем закончиться на высокой скуле. Отметина была преднамеренной, слишком чистой, чтобы быть случайной — точная рана, которая зажила, превратившись в постоянное напоминание о каком-то древнем насилии. Его глаз остался нетронутым: этот пронзительный ледяной синий смотрел на меня с непоколебимой интенсивностью.

Мой взгляд опустился к его губам. Идеально полные, очерченные с такой точностью, которая предполагала, что каждое слово, которое они формировали, было обдуманным, значимым. Я задержалась там, пойманная внезапным, непреодолимым желанием узнать, какими они будут на ощупь на моих губах.

Пока я смотрела, я увидела, как эти губы изогнулись в ухмылке, обнажив зубы — слишком белые, слишком ровные для того, кто так долго находился под землей. Это был понимающий изгиб, говорящий о том, что он мог прочесть каждую мысль, проносящуюся в моей голове, каждое желание, пульсирующее в моей крови. Выражение человека, который был свидетелем бесчисленных желаний на протяжении бесконечного времени и нашел мои особенно интересными. Затем, со сводящей с ума легкостью, его язык провел по нижней губе медленным, нарочитым движением.

У меня вырвался слышимый вздох; глаза метнулись вверх, встретившись с его. Его взгляд был игривым: в этих древних глазах плясал озорной огонек, но под ним скрывался такой сильный жар, что он почти заставил меня отступить.

Хватка Смерти на моей челюсти усилилась ровно настолько, чтобы удержать меня на месте; его большой палец лениво поглаживал мою скулу. Я почувствовала, как это отдается в позвоночнике.

— Одобряешь ли ты то, как я выгляжу, йшера? — спросил он: его голос был низким и интимным, обвиваясь вокруг меня, как тьма, следовавшая за ним. — Эта форма тебе по нраву?