Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Я крепче прижал её к себе, словно моя хватка могла каким-то образом привязать её воспоминания к этому царству. Словно я мог привязать её к себе не только божественной силой, но и общим опытом этих стен подземелья.

Рёв Вхарока усилился, прерываемый звуком натягивающегося металла. Кандалы, испещрённые рунами, которые удерживали его, не поддавались — я чувствовал, что древняя магия всё ещё держится крепко, — но его ярость придавала ему силу, превосходящую ту, на которую были рассчитаны эти путы. Вскоре он вырвется на свободу. Возможно, через несколько часов, а не через те дни, которые потребуются Мирей для завершения трансформации.

Неважно. К тому времени мы будем далеко отсюда, в безопасности моего царства, куда даже Вхарок, при всей его силе Бога Плоти, не сможет последовать без приглашения.

Я ещё раз посмотрел на лицо Мирей, запоминая смертные черты, которые скоро начнут меняться. Высокие скулы, унаследованные от матери. Упрямая линия челюсти, даже в бессознательном состоянии. Изящный изгиб её ресниц на коже, которая уже демонстрировала первые намёки на свечение, отмечавшее божественность.

— Скоро, йшера, — пробормотал я; ласковое слово сорвалось с моих губ, как молитва. — Скоро у тебя будет всё.

Выйдя из своей тюрьмы, я повернулся к Вхароку, баюкая Мирей на руках. Его тело напряглось в единственном кандале, кровь текла из запястья, где металл впивался в плоть, его лицо было искажено такой абсолютной яростью, что его черты превратились во что-то звериное. Подземелье дрожало у меня под ногами: его обереги, его руны, его слабая смертная структура больше не могли меня сдержать. Моя сила стабилизировалась, больше не мерцая, а протекая сквозь меня постоянным потоком; форма, в которую меня заставили заключить, теперь стояла несвязанной.

Ярость Вхарока дрогнула, когда он увидел Мирей у меня на руках; непреклонное безумие, поглотившее его, теперь сменилось чем-то более похожим на неверие. Я видел момент, когда у него перехватило дыхание. Его губы приоткрылись, резкий хрип вырвался наружу, когда пришло осознание.

— Что ты наделал? — его голос сорвался, разбив напряжение, как стекло о камень. — Она…?

Я ухмыльнулся его драматизму, сопротивляясь желанию продолжить насмехаться над ним.

— Она не мертва, — холодно ответил я; мой тон был пронизан ледяным безразличием к смятению, которое он испытывал. Мой взгляд вернулся к её безмятежному лицу; кончики пальцев скользнули по её векам в надежде, что они откроются.

— Как она может быть не мертва, Хаэль? — потребовал ответа Вхарок: его тон повысился, в нём сквозило отчаяние. — Я её не чувствую. Она ушла.

— Ушла? — недоверчиво эхом отозвался я, повернувшись к нему лицом. — Ты считал её смертной? — из меня вырвался смешок, в котором звучало неверие.

— Я не слабоумный, брат, — огрызнулся он, и гнев вернулся в его тон. — Я знал, что в бастарде Элдрина течёт божественная кровь — я пролил достаточно её, пока он искал её полубожественную мать, — он издал рык; его божественность давила на руны на сковывающих его кандалах. — Но она так и не вознеслась. Она всего лишь спящая полубогиня, практически смертная.

Я замер; мой взгляд обострился, когда я посмотрел на него. Неужели он не знал, кто она такая? Его борьба продолжалась; кровь непрерывно струилась из того места, где кандал врезался в его плоть, образуя небольшую лужу у его ног.

Он не знал. Он действительно не знал.

Ещё один резкий смешок сорвался с моих губ.

— О, Вхарок, — мой голос сочился презрением, — она не «всего лишь» что-то. Она — всё, — я сделал паузу, позволяя ему осмыслить мои слова. — Неужели ты правда не узнал её глаза? У кого ещё глаза напоминают звёзды, брат?

Неуверенность, даже ужас мелькнули на лице Вхарока. Его борьба с кандалом замедлилась, пока он изучал бессознательную форму Мирей у меня на руках; его чёрные глаза сузились, когда они проследили за серебряными нитями в её волосах, за едва уловимым свечением, начавшим исходить от её кожи, которое отмечало её как полностью божественную.

— Нет, — выдохнул он; слово было почти неразличимо. Затем громче, с нарастающим ужасом. — Нет. Она не может… Это невозможно…

— Нет? — переспросил я, наблюдая, как понимание распространяется по его лицу, словно чума. — Женщина, которую ты пытал, ломал, считал своей, — я сделал паузу, позволяя словам осесть между нами, как яд, — она будет такой же могущественной, а то и более, чем даже ты.

В ответ он оскалил зубы — скорее вызов, чем ответ. Жест был таким приземлённым, таким животным, что я не смог сдержать очередного смешка.

— Я устал от этого, — я усмехнулся, перехватывая Мирей так, чтобы её голова покоилась ближе к моей груди. — Так много дел: души, которые нужно судить, месть, которую нужно спланировать, маленькая богиня, которой нужно поклоняться, — я притворно вздохнул. — Наслаждайся этим временем в одиночестве, брат. Возможно, подумай о своём выборе, пока я убираю за тобой грязь, как и всегда.

Я подмигнул ему, прежде чем отвернуться, переключив внимание на окружающую нас структуру. Его рёв прозвучал как сырой и дикий, когда его борьба стала отчаянной, больше не подпитываемая слепой яростью, а чем-то более близким к панике.

Затем я высвободил свою силу.

Сердце подземелья померкло; раствор осыпался между древними камнями. Опорные балки застонали, когда вес, который они несли веками, внезапно стал невыносимым.

И души. О, души. Они сами шли ко мне, так же как я тянулся к ним; все до единой. Каждый стражник, который закрывал глаза на страдания Мирей. Каждый слуга, который шептал жестокие слова у неё за спиной. Каждый дворянин, который сторонился её из-за её странностей. Я чувствовал, как они рассеяны по замку над нами: крошечные огоньки сознания, которые мерцали в растущей тьме моего восприятия.

Они летели ко мне в потоке холодного огня, крича, разбиваясь, растворяясь во мне, как дыхание на ветру. Некоторые понимали, что происходит в их последние мгновения. Я чувствовал вкус их ужаса, резкий и сладкий на моём языке. Другие были задуты до того, как к ним пришло понимание; их души отделялись от смертных форм с изящной легкостью, с какой опадают лепестки с умирающего цветка.

Эрис, старый стражник, ушёл первым. Я нашёл его в трёх коридорах отсюда; он бежал на звуки разрушения с обнажённым мечом. Его душа была потрёпанной, но не запятнанной истинной злобой. Я поглотил её осторожно, позволив ему с достоинством быстро уйти. Финн, молодой, умер в растерянном ужасе; его душа раскололась, когда он пытался бежать из рушащегося дворца. Переход Тэвина был где-то между ними двумя: покорность смешалась с облегчением, словно какая-то часть его давно ждала этого конца.

Над нами начал падать сам Варет. Не только подземелье, не только замок, но и всё королевство, построенное на лжи и божественном пленении. Я чувствовал, как земля реагирует на моё пробуждение; сама почва вспоминала того, кто вылепил её из первозданного хаоса. Здания трескались и складывались. Улицы прогибались. Сам воздух, казалось, разрежался, когда реальность прогибалась под тяжестью высвобожденной божественности.

Но не Вхарок. Пока нет.

Я посмотрел на своего бывшего друга, брата, предателя и увидел, как в его глазах зарождается безудержная ненависть. Он был так уверен в своей силе, так уверен в своём завоевании. Он забыл одну фундаментальную истину.

Я был его Богом.

К сожалению, я не мог уничтожить его одной лишь мыслью, учитывая, что он родился из тех же углей, что и я. Но я мог сделать оставшуюся часть его существования невыносимо некомфортной.

Стены вокруг нас треснули, затем сложились, растворяясь в тумане, когда свет из другого царства просочился сквозь растворяющийся барьер между мирами. Серебро и тень смешались, струясь, как жидкая ночь, вокруг рушащихся камней нашей тюрьмы. Моё царство. Владения, которыми я правил с тех пор, как время ещё не имело смысла, звали меня после десятилетий разлуки.

Разлом развернулся позади меня, как крылья, которые я давно забыл, как использовать, — портал между реальностями, который рябил возможностями. Сквозь него я мог ощутить ландшафт своего царства. Мой собор из кости и тени, сводчатые потолки, тянущиеся к бесконечной тьме, трон, истекающий полночью в ожидании возвращения своего хозяина.