Твой нож, моё сердце (ЛП) - Моронова К. М.

И я планирую выяснить, чем он занимается так рано утром.

Кэмерон наконец сдаётся и садится напротив меня за стол. Я бы предпочла, чтобы он сел рядом, тогда бы я не так сильно чувствовала его взгляд, но ничего не поделаешь. Так всё же лучше, чем когда он стоит и хмурится, как придурок.

Другой кадет ненадолго поднимает на нас взгляд, прежде чем снова уткнуться в свои книги. Я успела разглядеть только то, что у него каштановые волосы и веснушки. Он так редко поднимает глаза, что я не могу запомнить о нём ничего больше.

— Что ты вообще изучаешь? Сомневаюсь, что найдёшь здесь что-то полезное для испытаний. — Кэмерон скрещивает руки на груди и откидывается на стуле, пока его колени не сталкиваются с моими. Он кладёт на стол книгу, которую носит с собой всё время. Я замечаю несколько вырванных страниц из других романов, вложенных внутрь. Странно.

Мой взгляд поднимается к его глазам, и дыхание застревает в лёгких от той ленивой лёгкости, с которой он может выглядеть так прекрасно, бросая на меня столь равнодушный взгляд.

— Напротив, я нашла массу советов по анатомии человека и выживанию в условиях низких температур, включая то, как сделать верёвку из корней ели, — парирую я, заставляя себя опустить глаза к блокноту. Я замечаю, что его ноги стоят по обе стороны от моего стула, и мне приходится игнорировать вспышку желания, что разливается по мне, когда я осознаю, какой он на самом деле высокий.

Он приподнимает бровь и усмехается, но не утруждает себя ответом, пока я продолжаю читать. В конце концов Кэмерону становится достаточно скучно, и он хватает одну из книг из моей стопки непрочитанного и начинает её листать. Я вздрагиваю, когда он вырывает страницу и добавляет её в свою коллекцию.

Любопытство берёт верх, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, что так увлекло его, что он счёл нужным вырывать страницы.

Это книга по искусству, которую я взяла из-за того, что изображения в ней напомнили мне о моих собственных творениях. Конечно, там нет изображений мёртвых, изувеченных людей, мрачно расположенных, но тематика всё равно мрачная. Люди написаны в странных позах с печальными, тоскливыми выражениями. Жаждущие счастья и свободы, как я понимаю. Почему он выбрал именно это?

— Что ты делаешь?

Кэмерон даже не утруждает себя взглянуть на меня, пока раскладывает вырванные страницы так, как ему хочется, прежде чем закрыть книгу. Я лишь мельком успела увидеть ещё одну страницу — вырезку из газеты с изображением, которое я узнала как одну из сцен моих преступлений в Сиэтле. Есть что-то невероятно удовлетворяющее в осознании того, что он охотится за моей историей, но не понимает, что я сижу прямо напротив.

— Сомневаюсь, что ты способна оценить тёмные искусства так, как я, — высокомерно бормочет он, продолжая листать библиотечную книгу в поисках чего-то ещё для своей коллекции.

Я улыбаюсь про себя и возвращаюсь к чтению. Мы продолжаем в том же духе, пока до отбоя не остаётся полчаса.

После душа и того, как я заплела косу, я следую за Кэмероном обратно к нашей кровати. Он даже взял за привычку стоять рядом в душевых, прислонившись головой к кафельной стене и глядя в другую сторону. Неужели он действительно думает, что кто-то попытается устроить что-то в душевых?

Если я что и поняла о Кэмероне, так это то, что он самый терпеливый мужчина, которого я когда-либо встречала. И это может быть очень опасной чертой.

— Тебе не обязательно прилипать ко мне, как банный лист, знаешь ли. Я могу сама о себе позаботиться, — шепчу я, ложась рядом с ним.

Кэмерон несколько минут не отвечает. Когда свет гаснет и огромное помещение погружается в тишину, нарушаемую лишь отдалёнными стонами, он наконец шепчет:

— Я знаю, что ты так думаешь.

В жилах закипает ярость. Я пытаюсь ударить его локтем в бок, но он хватает меня за предплечье, его ладонь обжигает кожу.

— Почему ты постоянно пытаешься вывести меня из себя? Тебе правда так любопытно, как я выгляжу, когда в ярости? — он предупреждающе произносит это, его губы касаются моего уха, словно огонь.

Моё тело замирает. Он усмехается моей нерешительности, отпускает мою руку и снова кладёт голову.

Я прикусываю нижнюю губу и вдыхаю его берёзовый запах.

— Почему ты встаёшь так рано?

Что он может делать в четыре утра?

Кэмерон делает несколько вдохов, прежде чем ответить:

— Стимуляторы всегда мешали мне спать. Большинство ночей я сплю от силы три часа.

Я таращу глаза. Неудивительно, что он всегда выглядит уставшим.

— Это ужасно.

Я пытаюсь представить, каково это — спать по три часа больше двух дней. Он, должно быть, несчастен.

Затем в голову закрадывается более тревожная мысль. Чем он занимается всю ночь, пока я сплю?

Он тихо хмыкает.

— Не так уж это и плохо.

— Так ты же не подглядываешь за мной, пока я сплю, или что-то в этом роде? — я ворочаюсь, пока не оказываюсь к нему лицом, грудь к груди, надеясь, что он видит мой негодующий взгляд.

Кэмерон усмехается и щёлкает меня по лбу.

— Не будь так самовлюблённа. Ты не такая милая, как тебе кажется.

Ладно. Больно.

Я с силой выдыхаю и переворачиваюсь на другой бок. Кэмерон тоже больше ничего не говорит и позволяет темноте поглотить тишину между нами.

Прислушиваясь к его ровному дыханию, я решаю, что если проснусь, когда он встанет утром, то пойду за ним по пятам.

Я просыпаюсь каждый час, проверяя, что Кэмерон всё ещё рядом. Убедившись, что уже почти четыре утра, я не пытаюсь снова заснуть. Я смотрю в темноту и повторяю самые уязвимые точки человеческого тела, чтобы сохранить остроту ума. Сопротивляться желанию снова заснуть тяжело, но я сохраняю бдительность.

Кэмерон наконец шевелится за моей спиной.

Мои глаза мгновенно закрываются, хотя я почти уверена, что в темноте он не видит, что я не сплю. Койка прогибается, когда он встаёт и направляется в туалет.

Я жду несколько минут, прежде чем тихо подняться и накинуть чёрный худи. Темнота уже не так пугает, как в первую ночь, по крайней мере, теперь я могу различать очертания предметов. Память хорошо подсказывает, сколько шагов нужно сделать, чтобы добраться до стены туалета.

Вода в душе шипит и выключается, когда я заглядываю внутрь. Он в кабинке ближе всего ко входу, и я могу разглядеть его достаточно чётко, чтобы увидеть черты лица.

Я не видела, чтобы Кэмерон принимал душ вместе с остальными с тех пор, как мы спустились сюда. Мне было интересно, когда же он моется. Небольшой свет на потолке позволяет видеть в туалете лучше, чем в казарме. Я наблюдаю, как фигура Кэмерона движется к одной из раковин, с полотенцем вокруг талии.

Дыхание застревает у меня в горле при виде шрамов на его спине и рёбрах. Некоторые похожи на следы от кнута, другие — на пулевые отверстия и ножевые ранения, а большие, рваные и глубокие, — от чего-то мне неизвестного.

В горле встаёт ком. Он был кем угодно, но не тем монстром, о котором я так много слышала. Уж точно он не настолько зол, чтобы заслужить эти шрамы.

Если снаружи у него так много старых ран, то я могу лишь представить, сколько их скрыто в его сердце. Мои глаза сужаются от сочувствия. Душевные раны заживают тяжело.

Кэмерон одевается, затем зачёсывает волосы назад и натягивает бейсболку. Он на мгновение застывает, глядя на своё отражение в зеркале. Я не могу разобрать его выражение, но он сжимает кулаки, прежде чем залезть в карман и достать флакон с таблетками. Меня охватывает ужас, когда он вытряхивает их в ладонь, берёт пригоршню — гораздо больше, чем в прошлый раз, — проглатывает и опускает голову.

Чувство вины впивается в желудок при виде его в таком уязвимом состоянии. Но это чувство исчезает так же быстро, как и появилось, когда Кэмерон выпрямляется и направляется к выходу из туалета.

О, чёрт.

Я быстро отступаю на несколько футов и прижимаюсь к полу как можно ниже. Он проходит прямо мимо меня и направляется к выходу из казармы. Я жду, пока он не окажется на полпути, и начинаю преследование. Он не сможет увидеть меня в темноте на таком расстоянии. Единственное, что выдаёт его местоположение, — это тихий, эхом отдающийся звук его армейских ботинок по цементу.