Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

— …позор короля…

— …эти неестественные глаза…

— …ее мать, должно быть, была…

Я не обернулась. Я слышала вещи и похуже. Слухи о моей матери ходили еще до того, как я научилась понимать их смысл. Колдунья. Ведьма. Чародейка. Двор так и не простил ей того, что она завладела сердцем короля, а ему — того, что он поддался. И уж точно они никогда не прощали мне того, что я существовала как постоянное доказательство этой оплошности.

Портреты моих предков, а точнее, предков моего отца, смотрели на меня сверху вниз из богато украшенных рам, и их нарисованные глаза, казалось, с молчаливым осуждением следили за каждым моим шагом. К этому времени я знала каждое лицо. Суровый король Эдрик, мой дед, от которого я унаследовала нахмуренные брови; королева Мэйв, чье блестящее дипломатическое наследие до сих пор изучали в классах; и десятки других, уходящих в глубь кровавой истории Варета.

Никто из них не был достаточно на меня похож, что, по мнению двора, и являлось проблемой.

Я остановилась под портретом отца в молодости. Король Эльдрин был написан вскоре после своей коронации, еще до моего рождения, до того, как тяжесть короны ссутулила его плечи и прорезала глубокие морщины вокруг рта. Его глаза были темными и ясными, лишенными тех серебряных крапинок, которые делали мои глаза иными, чужими. Выдавали во мне дочь своей матери.

— Леди Мирей.

Я обернулась, придавая лицу выражение той осторожной маски, которую носила в этих стенах. Молодой паж стоял, почтительно опустив взгляд, хотя я успела заметить, как его глаза быстро и с любопытством метнулись к моим, прежде чем он снова отвернулся.

— Королева желает видеть вас в восточной гостиной, — произнес он слегка срывающимся голосом. Значит, новенький. Опытные слуги королевы в совершенстве овладели искусством говорить со мной, ни разу не встречаясь со мной взглядом.

— Вот как? — ответила я, позволив легкому веселью окрасить мой голос. — Как беспрецедентно.

Мальчик неловко переступил с ноги на ногу.

— Она велела передать, что это дело некоторой важности.

— Уверена, что так и есть. — Я улыбнулась без капли тепла. — Можешь передать Ее Величеству, что я скоро буду.

Он поклонился, явно обрадованный тем, что его отпустили, и поспешил прочь характерной походкой человека, который изо всех сил старается не перейти на бег.

То, что королева Ира «желала» моего присутствия, приравнивалось к королевскому приказу, и хотя я могла помедлить, чтобы отстоять те крохи независимости, которыми обладала, я бы не стала отказываться наотрез. Хрупкий мир между нами держался на таких мелких уступках.

Краем глаза я уловила какое-то движение — это было мое собственное отражение в большом зеркале в позолоченной раме на повороте коридора. Я остановилась, влекомая болезненным любопытством изучить то, что остальные находили столь тревожным.

На меня смотрела молодая женщина с тронутой солнцем кожей, чьи черты были обескураживающей смесью королевского наследия и чего-то неуловимо чужеродного. Высокие скулы и прямой нос моего отца — да, но на лице, очерченном слишком тонко, слишком резко, чтобы гармонично вписаться в стандарты пышущей здоровьем красоты, почитаемой в Варете. Мои волосы падали волнами цвета полуночи, лишенные золотистых или каштановых оттенков, присущих королевской родословной.

И затем, конечно же, глаза.

Я наклонилась ближе, наблюдая, как сужаются мои зрачки в меняющемся свете. Вокруг них — радужки цвета зимних бурь, серо-голубые, как сумерки на снегу, усыпанные серебряными крапинками, которые ловили свет, словно крошечные звезды. Глаза, которые клеймили меня так же верно, как раскаленное железо.

В детстве я считала их красивыми. Помню, как кружилась в своих покоях, глядя, как размывается мое отражение, а серебряные крапинки, казалось, сливаются в созвездия. «Звездные глаза», — называла их моя няня, прежде чем ее заменили на ту, что не потакала подобным капризам.

Теперь я знала правду. Мои глаза были проклятием, постоянным напоминанием каждому, кто на меня смотрел, о том, что в моей крови было что-то иное. Неправильное. Придворный лекарь осматривал их, когда я была ребенком, и объявил простой причудой природы. И все же шепотки не прекращались. Неестественные. Заколдованные. Доказательство таинственного происхождения моей матери и ее сомнительной человечности.

— Любуешься собой, сестра? Как это совершенно… заурядно.

Голос разрезал мои мысли, острый, как завернутый в шелк клинок. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит позади, но я все равно обернулась, сохраняя тщательно нейтральное выражение лица.

— Корделия, — произнесла я, склонив голову. Ровно настолько, чтобы признать ее статус наследной принцессы, но не настолько, чтобы показать, что я считаю себя поистине ниже ее.

Губа моей сводной сестры слегка скривилась, ее янтарные глаза, так похожие на глаза нашего отца, скользнули по мне с заученным презрением.

— Матушка ждет. Хотя, полагаю, пунктуальность не в чести у того отребья, что породило твою материнскую линию.

Я улыбнулась, медленно и нарочито, зная, что это разозлит ее больше любой колкости.

— Какая удача, в таком случае, что наша общая отцовская линия достаточно ценила образование, чтобы я могла понимать стратегическую ценность модного опоздания.

Румянец гнева залил ее щеки, но она сохранила самообладание, разглаживая невидимые морщинки на своем безупречном платье.

— Поторапливайся. Чем скорее закончится твое обязательное присутствие, тем скорее все мы сможем приятно провести время.

Она прошелестела мимо меня, оставив в воздухе шлейф своих духов. Розы и мускус — аромат, созданный королевским парфюмером на заказ, чтобы подчеркнуть естественный запах ее кожи. Еще одна маленькая роскошь, в которой мне было отказано, еще одно напоминание о тщательном разграничении, поддерживаемом между законнорожденными и незаконнорожденными дочерьми.

Я смотрела на ее удаляющуюся спину, отмечая жесткую посадку плеч под слоями шелка и кружев. При всей своей уверенности, Корделия боялась меня. А точнее, она боялась того, что я собой олицетворяла. Оплошность короля во плоти, живое напоминание о том, что ее мать не всегда безраздельно владела его сердцем.

Сделав последний, успокаивающий вдох, я повернулась к восточному крылу, к гостиной, где королева Ира ждала меня с очередной новой пыткой, которую она изобрела для меня сегодня. Мои каблуки с новой решимостью ударили по полу, эхом разносясь по коридору, словно объявление войны.

В восточной гостиной разило фальшивым благонравием — приторные духи и лавандовая мастика для полов едва маскировали зловоние амбиций и обид. Я остановилась на пороге, каталогизируя своих врагов. Королева Ира в центре, как паучиха в своей паутине, в окружении своих льстивых фрейлин, каждая из которых из кожи вон лезла, чтобы выслужиться.

Высокие окна пропускали послеполуденный свет, который, казалось, неохотно касался темных, тяжелых тканей, драпирующих все поверхности, и вместо этого создавал островки света, превращающие комнату в пейзаж резких контрастов.

Подходяще для сборища, где каждая улыбка скрывала острые зубы.

При моем появлении разговоры запнулись и стихли, сменившись шуршанием шелков и мягким звоном фарфора — это чашки опускались на блюдца. Двадцать пар глаз устремились на меня с выражениями от открытой враждебности до притворного безразличия. Я расправила плечи и шагнула вперед; деревянный пол скрипнул под моим весом, словно сам дворец сговорился объявить о моем нежеланном присутствии.

Я прошла дальше в комнату, чувствуя на себе каждый взгляд, следивший за моим продвижением, пока их обладательницы притворялись, что не смотрят. Леди Лоррейн зашепталась за своим веером с графиней Элспет, их глаза метнулись ко мне и тут же отвернулись. Жена лорда Хэтли заерзала на своем сиденье, как будто одна лишь моя близость могла ее заразить. Я узнала дочерей нескольких благородных домов, сгрудившихся вокруг Корделии, которая сидела по правую руку от матери, идеально повторяя царственную осанку Иры.