Исповедь маньяка - Т.У.С.Э.Н.

А дети – надзиратели Гуантанамо с многолетним стажем.

Рутина отравляет любовь. Убивает возвышенные чувства. А я – противоядие. Жёсткое. Горячее. Без дураков.

Но я не всегда был таким. На этом месте легко соглашусь с мозгоправами: все проблемы из детства.

***

Летом я частенько гостил у маминой сестры. Тëтя Изольда. Худосочная брюнетка с рыбьим лицом стала причиной моих первых поллюций. Одинокая учительница по математике коротала свободное время за просмотром солидной коллекции фильмов на VHS, доставшейся ей по наследству от почившего мужа.

Её длинные волосы, собранные в небрежный пучок, распускались каждый вечер, когда она наклонялась, чтобы вставить в видеомагнитофон очередную кассету.

Тогда в четырнадцать, я не понимал, почему моё тело реагировало так остро. Почему запах её духов – дешёвых, с оттенком лаванды и чего-то горького, заставлял сердце биться чаще. Почему вид её тонких запястий, при проверке моих тетрадей, вызывал дрожь внизу живота.

Она не была красивой. Но когда вечером, после ужина, тётя Изольда расстилала на диване старый плед и приглашала меня посмотреть «ещё один фильмик», я забывал обо всём. Сидел, стараясь не шевелиться, пока её колено случайно касалось моего. Пока она, уставшая, откидывалась на подушки, и вырез её халата приоткрывался, обнажая соблазнительную тень между грудями.

А потом плёнка, треск, гнусавый голос из колонок. Я не смотрел на экран. Я смотрел на неё: на то, как тонкие пальчики вяло перебирают краешек пледа, как зрачки расширяются от возбуждения, как она, не глядя, поправляет спадающую ткань на бедре.

Если на экране начинали мелькать обнажённые тела, тётя Изольда прикрывала мои глаза ладонью и шептала:

– Не смотри, мальчик.

Я послушно отворачивался, чтобы в очередной раз посмотреть на неё.

Дыхание тёти становилось глубже. Кончик языка бессознательно касался верхней губы. Пальцы беспокойно теребили подол халата.

– Тётя, а почему они так… – начинал я, зная, что внятного ответа не последует.

– Молчи и смотри в стену, – она поправляла очки, но я замечал, как её рука на секунду скользит ниже, поправляя ткань между ног, прежде чем снова схватиться за подушку.

А я смотрел. Запоминал.

Как по белёсой шее пробегала капля пота. Как грудь поднималась в такт экранным стонам. Как её ноги непроизвольно сжимались, когда на экране доходило до кульминации.

В тесной гостиной, пропахшей нафталином и женским одиночеством, рождались мои первые греховные мысли. А её равнодушное: «Иди спать, мальчик» звучало как приговор всему прекрасному и недостижимому.

И позже, в гостевой комнате, под тяжёлым одеялом, я зажмуривался, представляя её голос, шепчущий не задачи по алгебре, а нечто иное.

Теперь я знаю – она всё понимала. Видела, как я краснею при её эффектных наклонах за пультом. Замечала мой взгляд, скользящий по её ногам.

Но что удивительно, ни разу не остановила. Потому что в этом старом доме, среди пыльных кассет и школьных учебников, мы оба были одиноки. И если для меня это было пробуждение, то для неё – просто ещё один вечер.

Единственный намёк на правду – её улыбка, когда она находила мои ночные следы на простынях. Не добрая, не злая. Просто… знающая.

Когда она уходила на работу или в магазин, я тут же бросался в объятия электронного монстра, чтобы наверстать упущенное.

Мне приходилось отматывать запись до нужного момента. О пресловутой «Красной Шапочке» я тогда даже не слышал. Ловил короткие проявления похоти во второсортных боевиках. Знал покадрово каждую из сцен. Особое место в горячем хит-параде занимал фильм «Рикошет». Неплохой фильмец, в коем блистал молодой Великий Уравнитель: Дензел мать его Вашингтон. По сюжету бедолагу «заправили» наркодрянью, раздели, привязали к кровати и запустили к нему блондинистую шлюху в кожаных ботфортах. Фраза, которую изрыгнула проститутка, запомнилась мне на всю жизнь:

«Ты говоришь, что не хочешь меня, а твой дружочек говорит – да!»

А потом – рывок вперёд, кнопка «пауза». Потому что за дверью уже раздавались шаги. Тётя Изольда возвращалась из магазина, а мне нужно было многое успеть: выключить телевизор, сунуть кассету обратно в шкаф, улечься на диван с учебником алгебры. Позже мне заносили тетради с новыми заданиями.

Но в голове ещё долго стоял хриплый смешок вероломной путаны… И я мечтал, что однажды… Однажды тётя Изольда войдёт в комнату не с тетрадями, а в кожаных ботфортах, и скажет те же самые слова.

Эта сцена стала моим личным Эверестом – я покорял её снова и снова, оставляя на склонах сотни белковых масс. И она же стала причиной моей уникальности.

 В тот роковой день я по привычке устроился на ковре возле телевизора, припустил штаны и принялся за дело. Визуал настолько захватил меня, что я потерял связь с реальностью, и не услышал скрипа входной двери. Её:

«Ты что это тут делаешь?» – совпало с кульминацией.

– Негодник! – тётя укоризненно качала головой и возмущённо зацокала, обнаружив на ковре блестящие прожилки. – Если уж дрочишь, – худая ручонка, украшенная массивными перстнями, изобразила процесс мастурбации. – Кончай аккуратно. В кулёчек. На салфетку. А ещё лучше делай это в ванной.

И когда она ушла, хлопнув дверью, я подумал, что теперь-то уж точно никогда не смогу смотреть на неё прежними глазами.

Но ошибся. Смотрел. И ещё как.

Этот день изменил не только меня. Вид эрегированного члена навеял тоску об утраченном счастье. Следующим вечером тётя приволокла домой коллегу: учителя истории. Сергей Петрович…Четырёхглазый тюфяк с необъятным животом, напоминавшим школьный глобус. Настоящий Супермен. Его суперспособность: уничтожить три котлеты, салат «Оливье» и полбанки маринованных огурцов за один присест.

После ужина они удалились в спальню. Перед этим тётя сунула мне в руки стопку кассет:

– Смотри что хочешь. Только… – её взгляд скользнул в сторону ковра, – знаешь правила.

Дверь захлопнулась. Я включил «Рикошет», но внезапно даже он потерял всю свою привлекательность. Решил глянуть фильм про азартные игры. Надо ли говорить, что легендарный «Казино» с Робертом Де Ниро и Джо Пеши я ненавижу до сих пор. Криминальную драму затмила личностная. Как бы тётя старалась не шуметь, её прерывистое дыхание долетало до моих ушей, заставляя воображение, трудиться сверхурочно.

Я прильнул ухом к стене. Сергей Петрович хрипел, как паровоз на подъёме. Тётя стонала, но не как актрисы в фильмах, а по-настоящему: прерывисто, иногда даже сердито.

И тогда я понял: вот оно. То самое. Не гламурные картинки с экрана, а вот эта вот бытовая, пахнущая котлетами и дешёвым одеколоном – реальность. Плешивый боров за соседней стенкой, без зазрений совести трахал мою первую любовь. Ну а я просто, плакал от бессилия и насиловал собственный кулак.

Да-да, я впервые дрочил под аккомпанемент настоящего секса. И – о чудо! – не проронил ни капли на ковёр. Вытерся аккуратно о бумажный платок, как и завещала любимая тётя.

Утром за завтраком они делали вид, что ничего не было. Но я чувствовал перемену. На шее тёти красовалось фиолетовое пятно, похожее на след от укуса. А мне вдруг разрешили не делать домашку по математике.

Так, я узнал вторую великую истину:

Секс – это не про кожаные ботфорты. Это про пустые банки из-под огурцов, ржавый дуэт от пружин старой панцирной кровати и внезапные поблажки в учёбе.

Когда я объявил, что больше не поеду к тёте Изольде, мама резко изменилась в лице. Её взгляд, обычно усталый после смены в поликлинике, обрёл необычную остроту.

– Она что… трогала тебя? – спросила мама шёпотом, в котором дрожала сталь.

Я хотел объяснить. Рассказать про кассеты, про учителя истории, про следы на ковре. Но мама уже мчалась к телефону, сбрасывая тапочки на ходу.

Тётя Изольда кричала в трубку что-то про «неблагодарную дрянь». Мама орала про «развратную старуху». Я сидел на кухне и ковырял ножом пластик стола, оставляя царапины – одну за другой.