Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

— В присутствии этих свидетелей, — сказал отец Эйдир, — я прошу обе стороны произнести свои клятвы. Будучи произнесенными, они никогда не будут нарушены.

— Я, Вален из Ноктара, беру Мирей из Варета в свои королевы и супруги. Кровью я заявляю на нее права. Волей я связываю ее. Клятвой я удерживаю ее.

Среди варетской знати прокатился ропот. Это не были традиционные слова о любви и безопасности. Они были изменены совсем немного, и я почувствовала, как у меня участился пульс, пока я пыталась сохранить лицо бесстрастным. Я знала об обмене кровью, но это заявление прав кровью, это связывание волей… это было нечто совершенно иное.

Отец Эйдир повернулся ко мне, и в его глазах читалась мольба. О чем, я не могла сказать. Отказаться? Сбежать? Для того и другого было слишком поздно.

Я повторила слова, как и требовалось, изменив их так, чтобы они соответствовали клятвам Валена; мой голос звучал ровно.

— Я, Мирей из Варета, беру Валена из Ноктара в свои короли и мужья. Кровью мы связаны. Волей мы едины. Клятвой мы вечны.

В тот момент, когда я произнесла последнюю клятву, что-то в воздухе изменилось. Свечи неистово замерцали, пламя ближайшей к Валену свечи на мгновение потемнело, прежде чем разгореться снова, приобретя более яркий оранжевый оттенок. По моему позвоночнику пробежал холодок, но когда я повернулась и посмотрела на него, он лишь ухмыльнулся.

Отец Эйдир достал церемониальный нож. Не серебряный клинок, традиционно используемый на варетских свадьбах для символического разрезания связующих шнуров, а нечто более древнее, более темное. Его рукоять была из черного железа, скрученная в формы, от которых болели глаза, если пытаться за ними проследить, его лезвие было изогнутым и блестело кромкой, которая казалась невероятно острой.

— Обмен кровью, — объявил отец Эйдир голосом чуть громче шепота, — чтобы скрепить союз по традиции Ноктара.

Вален взял нож, обращаясь с ним с небрежной фамильярностью человека, привыкшего к клинкам. Без колебаний он провел им по своей ладони — точный, контролируемый порез, который почти мгновенно наполнился темной кровью. Затем он протянул нож мне, рукоятью вперед.

Я взяла его, стараясь не показать, как сильно хочет дрожать моя рука. Рукоять была холодной на ощупь, неестественно холодной, как будто она лежала в сугробе, а не в теплом зале. Лезвие, казалось, гудело от предвкушения, когда я поднесла его к своей ладони.

Я готовила себя к этому моменту, убеждала себя, что это не более чем варварский символизм, пережиток кровавой истории Ноктара. И все же, когда я провела лезвием по коже, наблюдая, как моя собственная кровь поднимается ему навстречу, я не могла подавить чувство, что отдаю нечто гораздо более ценное, чем несколько капель крови.

Вален взял мою кровоточащую руку в свою и прижал наши раны друг к другу.

В то мгновение, когда наша кровь смешалась, по моей руке и через грудь прошел разряд, ощущение, похожее на молнию, ищущую землю. Края моего зрения размылись, и на один удар сердца огромный зал, казалось, исчез, оставив только Валена и меня стоять на краю обрыва. Его зрачки были расширены, эти полные губы слегка приоткрылись — единственное свидетельство того, что он тоже чувствовал это странное причастие. На долю секунды мне показалось, что я увидела, как в глубине его радужек расплывается багрянец, но видение исчезло прежде, чем я успела в этом убедиться.

Я почувствовала… что-то. Формирующуюся связь, щупальца ощущений, тянущиеся от точки, где соприкасались наши руки, проникающие глубже, обвивающиеся вокруг чего-то стержневого и существенного внутри меня. Это было не больно, не совсем больно, но глубоко тревожно, как будто пальцы ощупывали края раны.

А затем, так же внезапно, как и появилось, оно изменилось. Внутри меня вспыхнул пульс жара, побежав по венам, как расплавленный огонь. Это было не похоже ни на что, из того что я когда-либо испытывала. Мощная смесь силы и желания, которая обернулась вокруг моих чувств с настойчивой срочностью.

Вален подался вперед, выражение его лица сменилось с удивления на темный голод, который отражал лесной пожар, разгорающийся в моей груди. Запах благовоний сошел на нет, сменившись его пьянящим ароматом.

Мое тело слегка качнулось к нему, я почувствовала тепло его дыхания на своей щеке, и само время остановилось.

Отец Эйдир прочистил горло; резкий звук прорезал окутывающую нас пелену. Мир ворвался обратно с удивительной ясностью — мерцание свечей, тихий гул собравшегося двора. Хватка Валена на моей руке рефлекторно сжалась, якорем удерживая меня от волны ощущений, которая грозила захлестнуть мои чувства.

На губах Валена расцвела ухмылка, когда он встретился со мной взглядом — понимающий взгляд, несущий в себе тяжесть будущих обещаний и грязных намерений. В это мимолетное мгновение я увидела не просто завоевателя, а человека, который упивался хаосом, который он посеял. Это возбуждало меня, даже несмотря на то, что пугало.

Отец Эйдир начал завершать церемонию, бормоча благословения, которые звучали скорее как предупреждения. Когда он произнес последние слова, объявляя нас мужем и женой в глазах богов и людей, зал разразился официальными аплодисментами, в которых не было радости, лишь облегчение от того, что зрелище окончено.

Глаза Валена не отрывались от моих, когда он поднял наши связанные руки — жест триумфа, от которого у меня по коже побежали мурашки.

— Теперь ты моя, — сказал он, и эти слова были едва слышны за шумом собравшейся толпы.

Что-то внутри меня шепнуло, что этой ночью я стала не просто женой. На меня заявила права сила, которую я не понимала, меня связали словами, значение которых я только начала постигать. Корона на моей голове внезапно показалась тяжелее, гранаты на платье походили на капли моей собственной крови, принесенной в жертву, чтобы скрепить договор, истинные условия которого оставались скрытыми.

А Вален — Кровавый Король, мой муж — улыбался так, словно мог прочесть каждую мысль, проносящуюся в моей голове.

Словно он срежиссировал не только эту церемонию, но и каждый шаг, который привел меня к этому моменту, к этой привязке, к этой капитуляции.

Пир, последовавший за этим, был праздником лишь на словах.

Золотые кубки переполнялись вином, смех и музыка наполняли великий пиршественный зал, но веселье звучало пусто, как заученная улыбка пленника, ожидающего казни.

Я сидела рядом с Валеном за главным столом, наблюдая, как знать двух королевств кружит друг вокруг друга с настороженной грацией хищников, делящих добычу. Тени, казалось, сгущались в углах зала, несмотря на сотню свечей, полыхавших в бра, и я не могла избавиться от ощущения, что нечто невидимое наблюдает за всеми нами с голодным предвкушением.

Слуги скользили сквозь толпу, как безмолвные призраки, разнося блюда с сочным мясом и изысканными сладостями. Дворцовые кухни превзошли самих себя — жареный фазан в медовой глазури, оленина, плавающая в винных соусах, выпечка в форме роз, присыпанная сахаром, сверкающим, как иней. Пир, достойный королевской свадьбы, сказали бы они. Достойные проводы для принцессы-бастарда.

И все же я обнаружила, что у меня нет аппетита. Каждый кусок имел вкус пыли и железа, каждый глоток вина лишь усиливал тяжесть в желудке. Мне было не по себе от моей недавней реакции на Валена, и теперь, сидя рядом с ним, я не знала, как продолжать вести себя так, словно ничего не произошло.

— Ты не ешь, жена. — Голос Валена был достаточно тихим, чтобы услышала только я, и слово «жена» несло в себе тяжесть, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Повара были бы разочарованы.

— Боюсь, аппетит меня покинул, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Полагаю, из-за волнений сегодняшнего дня.

Его губы изогнулись в той же понимающей улыбке, которую я видела у алтаря.

— В самом деле. Столь знаменательные события часто перегружают чувства. — Он поднял свой кубок; темное вино в нем казалось почти черным в свете свечей. — Хотя я очень надеюсь, что со временем твой аппетит вернется. Ко всевозможным вещам.