Вместе (ЛП) - Хелиантус Азура

Внезапно мой имя громом прозвучало за дверями кухни: — Арья!

Я отпрянула в замешательстве, сделав шаг назад. Я посмотрела на дверь как раз вовремя, чтобы увидеть Химену, влетающую в кухню и мчащуюся прямо к нам.

— Химена? — спросила я, встревоженно. Я кожей чувствовала на себе пристальный взгляд Данталиана.

— Ох, Арья, наконец-то я тебя нашла! Она была на грани истерики: глаза покраснели от слёз, дыхание сбилось. — Там беда с Нежей!

— Так, успокойся! — Я крепко сжала её плечо, пытаясь привести в чувство. — Что случилось?

Она несколько секунд смотрела на Данталиана, решая, стоит ли говорить при нём, но в итоге сорвалась и выпалила: — Я не знаю! Мы говорили с Медом в коридоре, когда увидели, как она идёт рядом с Денхолмом. Я уверена, он ведёт её в свой кабинет! Он не может этого сделать, мы ведь так и не знаем, что там происходит за закрытыми дверями! А вдруг он причинит ей боль?!

Я рванулась мимо неё к выходу. Данталиан за моей спиной продолжал выкрикивать моё имя, пытаясь заставить меня отказаться от любой безумной затеи, что пришла мне в голову. Я замерла на месте, когда, выбежав, увидела руку Денхолма, мёртвой хваткой вцепившуюся в плечо Нежи — его пальцы буквально впивались в её бледную кожу.

Затравленное выражение на её лице заставило меня действовать мгновенно.

Я слышала тяжёлые шаги Данталиана, приближающегося сзади. Слева от меня стояли Нивек и Джессамин, с любопытством наблюдая за сценой. Я оглянулась: Дан шёл ко мне, его глаза безмолвно приказывали мне сидеть смирно и ничего не предпринимать.

Но я не была создана для того, чтобы «сидеть смирно и ничего не предпринимать».

Наверное, стоило бы подумать подольше и найти решение, которое никому не навредит, но времени не было. Я резко повернулась к Нивеку: — Мне очень жаль, прости.

Он перевёл на меня растерянный взгляд. — За что?

— За это. Я вскинула руку, сжала кулаки и со всей силы врезала ему по скуле.

Боль в костяшках была адской, но я её проигнорировала. Нивек схватился за лицо, пошатнувшись назад, Джессамин едва успела подхватить его, чтобы он не упал.

— Какого хрена! — вскрикнула она в шоке.

Данталиан схватил меня за руку, дёргая к себе, и принялся орать на меня точно так же. Но я ничего не слышала, все звуки доносились до меня как сквозь слой ваты.

Мой взгляд был прикован к Денхолму. Он отпустил Нежу и медленным, довольным шагом направился ко мне.

Потому что я только что дала ему кое-что поинтереснее Нежи и всего того, что творилось в его кабинете. Теперь, как он и предупреждал, он мог наконец-то меня наказать.

ГЛАВА 13

Арья

Всё, что я видела, — это глухую, беспросветную черноту.

Тишина стала моим единственным сокамерником. Я осталась абсолютно одна.

Ногти на моих руках были переломаны и забиты грязью — столько времени я провела, скребя пол, на котором сидела, пытаясь воссоздать в уме образ места, где Денхолм запер меня в наказание за содеянное.

Моя память, будто издеваясь, заставляла меня раз за разом проживать те моменты.

Янтарные глаза Данталиана смотрели на меня с разочарованием — из-за того, что я снова ослушалась его приказа «быть паинькой и не искать проблем».

Но он не понимал: его заботило только то, как уберечь меня, а меня — как уберечь нас всех.

Болезненная хватка Денхолма выжжена в моей памяти: одной рукой он вцепился мне в волосы, а другой открыл бронированную дверь в этот подвал, о котором мы и не подозревали. Он втащил меня в одну из камер, едва освещаемых тусклым светом из коридора.

Я отчётливо помнила свой последний взгляд на Данталиана и то, как сжалось сердце при виде его яростного, но беспомощного лица и кулаков, стиснутых вдоль тела.

Уже взаперти я вздрогнула от грохота — лишь позже я поняла, что это был удар молнии совсем рядом с приютом. И только когда сознание прояснилось, до меня дошло.

Это был не просто шторм: это было жестокое последствие эмоций Данталиана, всё ещё не способного обуздать свои новые силы.

А ещё я помнила внезапно наступившую тишину — такую, что полные удовлетворения слова директора, сказанные едва ли не шёпотом, показались мне криком. Он заставил меня спуститься по лестнице, которую я раньше никогда не видела, старой и заплесневелой, и швырнул посреди пустой комнаты. Мы остались только вдвоём, как он и желал с самой первой нашей встречи.

Первые часы были лёгкими. Я молчала, упиваясь тишиной, и наверстывала упущенный сон. Но постепенно всё превратилось в кошмар.

Неспособность видеть сковывала. Но ещё хуже было слышать, как бешено колотится моё собственное сердце.

Когда-то я любила одиночество, любила оставаться наедине с собой и своими мыслями. Тогда мой разум был местом получше, боль ещё не изменила меня, и я была больше похожа на себя настоящую, чем сейчас.

Теперь же, оставаясь одна, я молила, чтобы кто-нибудь пришёл и составил мне компанию. Молила, чтобы кто-то заполнил эту тишину, заставил замолчать мой разум, помог прогнать тьму.

Спустя многие часы, когда я уже решила, что меня оставили здесь гнить, дверь снова открылась. Вернулся Денхолм с подносом в руках. Я не стала подходить к решётке — я ему не верила, — но он поставил поднос у самого края камеры, и мой желудок предательски отозвался на запах еды. Мне не нужно было есть, чтобы выжить, но я была не прочь.

Стоило мне просунуть руку между металлическими прутьями, как Денхолм отдёрнул поднос, опрокинув еду на пол, и с нечеловеческой жестокостью обрушил его на моё запястье. Боль взорвалась бомбой, заставив меня закричать.

Я резко отдёрнула руку, прижимая её к груди. Я была уверена, что она сломана, хотя знала, что через несколько часов всё заживёт. Будь я обычным человеком, как остальные ребята, он обрёк бы меня на недели страданий.

Однако худшее было впереди. Денхолм распахнул дверь камеры, вошёл и набросился на меня с ослепляющей яростью.

Я принимала его удары, не сопротивляясь — я просто не могла. С каждой минутой я понимала: нужно дать ему то, чего он хочет — мою капитуляцию. Он хотел, чтобы я показала свою боль, свои слёзы, которые ублажали больную сторону таких мужчин, как он. И я это сделала.

Я плакала. При каждом ударе ногой в живот — железный носок сапога делал каждый толчок невыносимым, — и при каждом оскорблении, срывавшемся с его губ. В какой-то момент я услышала: «Вот что бывает с каждым, кто посмеет мне не подчиниться», и у меня кровь застыла в жилах.

Значит, вот что происходило с этими ребятами годами?

Мне удалось отстранить разум от тела, притупить боль настолько, чтобы сбежать — хотя бы так. Я сосредоточилась на воспоминаниях, на самых светлых из них: на запахе морской соли, который почувствовала, когда впервые приехала в Сицилию; на вечерах с друзьями, когда мы орали и пели песни. На еде, которую мы пробовали, на местах, где мы бывали с Данталианом, на приключениях, которые мы пережили вместе в то время.

Потом, когда я почувствовала, что он удовлетворен и его хватка ослабла, мне пришлось притвориться, что я в обмороке — обычный человек не вынес бы такой боли, не потеряв сознания. Я же, к своему несчастью, была в полном сознании и отчётливо чувствовала каждое мгновение страдания.

Вслед за дверью камеры захлопнулась и бронированная дверь коридора, и снова воцарилась тьма. С того момента никто больше не заходил.

Даже чтобы принести воды.

Не знаю, сколько прошло времени, но боль почти утихла, и я могла двигаться, не чувствуя, как при каждом смещении перехватывает дыхание.

Мысли вернулись к моим первым дням на Олимпе, когда Аполлон решил проверить моё бессмертие, вонзив мне кинжал в сердце. Снова.

Я ненавидела его тогда, но потом узнала получше. Он был высокомерным и самоуверенным, импульсивным — да, но добрым и, в конечном счёте, чертовски весёлым. Всё это время он был моим любимым напарником по розыгрышам, так что все остальные боялись стать жертвами наших выходок.