Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

Девочка смотрит на него и всплескивает руками, будто она смертельно оскорблена.

— Потому что я хочу поиграть с ней подольше сейчас! Сестра Мэрин всегда говорит… она говорит, — драматичная пауза и жест маленькими ручками, — что «сейчас» — это все, что нам дано.

Вейл смотрит на нее, его губы приоткрываются в безмолвном выдохе, а мои растягиваются в улыбке. В этот миг он совсем не похож на бога. Скорее на человека, которого приструнила девчонка. Или на отца, которого поучает дочь?

Эта мысль отозвалась в груди неожиданной колкой болью — тихим, но теплым предчувствием. Если когда-то он мечтал о жене, мечтал ли он о ребенке? О семье? Бывает ли Смерти одиноко?

Мое колено издает негромкий хруст.

Девочка переводит взгляд на меня, и ее глаза расширяются так, что, кажется, занимают все лицо. Рот открывается идеальным маленьким «о», а чумазый палец указывает на мою голову.

— У тебя настоящая корона!

Вейл каменеет. Мышцы его спины напрягаются: он понимает, что зрителей стало на одного больше. Но прежде чем он успеет спрятаться за своими стенами из льда и безразличия, я полностью выхожу в покои. Я приседаю, позволяя юбкам рассыпаться по пыльным половицам, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Она тяжелая и ужасно царапается, — шепчу я заговорщицки, даря девочке улыбку.

— Ты королева, — выдыхает она. Кажется, она сейчас задрожит от восторга. Малышка снова смотрит на Вейла, недавнее требование починить игрушку забыто перед лицом правителей. — А ты король?

Вейл усмехается.

— Боже, нет.

— Пока нет, — поправляю я его. — Но скоро я короную его как своего консорта.

Он наполовину оборачивается ко мне. Тень той недавней мягкости все еще таится в уголках его глаз, а губы едва заметно вздрагивают.

— Никогда.

Это вызывает у меня тихий смешок.

— Всего одно желание, и ты им станешь.

Тогда он смотрит на меня. Его взгляд медленно скользит от игрушки к моему лицу и замирает на изгибе моих губ. На мгновение воздух застывает. Медленно, беспомощно губы предают его: они вздрагивают сильнее, а затем смягчаются, расплываясь в робком, прекрасном отражении моего веселья.

Он моргает, и момент рассыпается.

Странное, искаженное выражение мелькает на его лице — наполовину смирение, наполовину благоговение, — когда он снова переводит взгляд на деревянную птицу.

— Тебе лучше попросить Ее Величество, кроха, — тихо говорит он, протягивая мне сломанную игрушку. Его пальцы задевают мои, когда дерево переходит из рук в руки — мимолетный, покалывающий контакт. — Моя жена обладает невыносимым талантом чинить вещи, которые по всем правилам должны оставаться разрушенными.

Я беру птицу, и в груди становится тесно. Не знаю, о чем именно он говорит, но чувствую, что речь уже не об игрушке.

— Я сделаю все, что смогу, — бормочу я, поймав его взгляд.

— Очевидно, — отвечает он едва слышно, после чего наконец поднимается и прислоняется плечом к стене.

Я верчу птицу в руках, совмещая зазубренные края крыла с треснутым тельцем. К счастью, разлом чистый. С легким нажимом и шепотом надежды я втискиваю дерево обратно в паз. Держится… шатко, но держится.

— Вот так, — шепчу я, возвращая игрушку девочке. — Летай с ней осторожнее, ладно?

— Обязательно! Спасибо, Ваше Величество! — она выхватывает птицу с улыбкой, что могла бы затмить солнце, и несется в коридор, топот ее ножек вскоре затихает.

Оставшись в тишине, я отряхиваю ладони от пыли и выпрямляюсь. Я не иду за ней. Вместо этого я подхожу ближе к стене, где стоит Вейл, и прислоняюсь спиной к штукатурке прямо перед ним.

— Я починила ее, — говорю я мягко, запрокидывая голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Вейл смотрит на меня сверху вниз с нечитаемым выражением лица, хотя напряжение в его плечи так и не вернулось.

— Я этого и боялся.

Я делаю полшага вперед, касаясь юбками носков его сапог.

— Ты говоришь об этом так, будто случилось что-то ужасное.

Его взгляд падает. Он скользит от моих глаз к переносице и останавливается на губах. Воздух между нами густеет, становясь тяжелым и напряженным, как перед грозой, которая вот-вот разразится. Он не отстраняется. Не отпускает саркастичную шутку и не говорит ничего обидного. Он просто смотрит на мои губы так, словно они — вопрос, на который он боится отвечать.

— Это опасно, — выдыхает он, и его голос опускается до хриплого тембра, вибрирующего в тесном пространстве между нами. Затем медленно — так медленно, будто он борется с инстинктом бегства, — он поднимает руку. Его длинные прохладные пальцы ложатся на мою шею, а большой палец мягко касается линии челюсти. — Это пугает сильнее, чем ты можешь себе представить.

Он наклоняет голову. У меня полно времени, чтобы отстраниться, у него — чтобы остановиться, но ни один из нас не делает ни шагу назад. Расстояние испаряется, пока не остается воздуха для вдоха — только он.

Его губы касаются моих. Это не требовательный поцелуй и не голодный. Он мягкий, нерешительный и сокрушительно нежный. Я таю в нем, мои руки находят опору на лацканах его пальто, удерживая меня, пока земля уходит из-под ног.

Когда он отстраняется, то делает это с неохотой прилива, уходящего обратно в море. Но не далеко, всего на дюйм или два, прижимаясь лбом к моему лбу, пока наше дыхание смешивается в сыром воздухе.

Он молчит. Просто прерывисто, неровно дышит со свистом в груди. Его большой палец очерчивает линию моей скулы, и он открывает глаза. Взгляд у него обнаженный, полный тихого, щемящего восторга, от которого у меня перехватывает дыхание.

Затем медленно, мучительно, будто ему больно надевать ее снова, маска возвращается на место.

Он убирает руку от моего лица, хотя его пальцы на мгновение зависают в воздухе, прежде чем упасть вдоль тела.

— Я буду ждать тебя в карете.

Глава тринадцатая

Элара



В оранжерее пахнет сырой землей и прелыми листьями, будто лето заперли под стеклом. Над головой утреннее солнце дробится о рамы, рассыпаясь пыльными лучами. Они припекают спину так сильно, что по коже пробегает почти озноб.

Хрусть. Сухая головка розы падает на подол коричневого льняного платья.

Я перехожу к следующему стеблю. Изогнутый садовый нож блестит в ладони там, где на металл еще не осела грязь. Иногда нужно причинить боль, чтобы спасти. Срезать гниль и молиться, чтобы остальное вспомнило, как цвести.

Шипы царапают запястья — протест, который я уважаю, поэтому замираю на секунду, вдыхая влажный воздух. Здесь тихо. Спокойно.

Странно, как тишина внутри меня созвучна этому месту. И томное, разворачивающееся в центре груди тепло тоже, словно уголек, который больше не прячется под пеплом.

Это пугающее, хрупкое чувство. Наверное, лучше срезать его под корень, как эти мертвые бутоны, потому что… как я могу хранить тепло к тому, кто столько раз причинял мне зло? Кто лгал мне? Кто угрожал моей душе и теперь рыщет вокруг души брата?

И все же… все же тепло не уходит. Оно вспыхнуло, когда я увидела ту сторону Вейла, которую он никогда не показывал: способную на нежность, доброту… возможно, даже на сострадание. Или я просто раньше не присматривалась?

Вздохнув, я подрезаю стебель на дюйм ниже того места, где начал проступать коричневый, позволяя тишине гудеть вокруг. Нет, задушить это в зародыше не получится. Не если я хочу разрушить это проклятие раз и навсегда, ведь для этого потребуется обратное.

Взрастить его.

Тепло откликается на эту мысль, будто имеет право голоса, и разливается глубже. «Нужно», — кажется, шепчет оно, сворачиваясь между ребер упрямым тихим пульсом, который кажется незаслуженным, но уходить отказывается.

Я должна полюбить Вейла.

Я должна полюбить Смерть.

Раньше я называла это невозможным, но… теперь уже не уверена. «Не вздумай приписывать мне добродетели», — предупреждал он, но факт остается фактом: они у него есть. Смерть может ворчать, но он держит слово. Не раз он проявлял сдержанность, хотя мог легко меня подчинить. Его юмор достаточно едкий, чтобы задеть за живое, и он так созвучен моему, что это раздражает. Когда он не занят ложью, он бывает до боли честен. А когда причиняет боль? Что ж, извиняться он умеет куда лучше меня.